Глен Чарльз Кук 
Хроники Черного Отряда: Портал Теней

Звезды новой фэнтези – 

Хроники Черного Отряда – 

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=55984594
«Г. Кук. Хроники Черного Отряда. Портал Теней»: ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“»; Санкт-Петербург; 2020
ISBN 978-5-389-18296-7
Аннотация

Солдаты Черного Отряда не задают вопросов нанимателям. Они берут деньги и выполняют работу – любую работу. И за это Госпожа ценит их больше, чем все остальные свои войска.
Но прослыть любимцем Госпожи – все равно что повесить себе на спину мишень. Очень уж много недругов у этой грозной правительницы могущественной северной империи. Они есть даже среди Взятых – сверхсильных колдунов, не по собственной воле ставших ее подручными.
Черный Отряд получает новую задачу: помочь волшебнице по имени Озорной Дождь разгромить армию мятежников. Вот только Костоправ, отрядный летописец, не верит Взятым – и особенно той, кто так похожа на Госпожу и ее чудовищную сестру.
Новая летопись! Впервые на русском! 

Глен Кук
Хроники Черного Отряда. Портал Теней

Glen Cook
Port of Shadows

© 2018 by Glen Cook
© Ю. Ю. Павлов, перевод, 2020
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020
Издательство АЗБУКА®

* * *

Пролог

Мне было позволено записать случившееся, но я не сомневаюсь, что данные Анналы исчезнут, никем не прочитанные, а те из нас, кто стал свидетелем изложенных здесь событий, забудут пережитые минуты любви и ужаса.
Все началось в мрачный для человечества день, когда Владычество стояло на краю бездны. Лишь по счастливому стечению обстоятельств мне удалось узнать об этих событиях: важные документы были конфискованы у беглых воскресителей из Хонно. Расшифровать их я не смог и передал в Чары.
Неизвестный доброжелатель вернул мне перевод, который, несомненно, был отредактирован, отцензурирован и купирован. Тем не менее этот текст вполне может послужить каркасом, который я облеку весьма практичной иллюзией истины.

1. Однажды в Сумраке

В ночи слышался лишь цокот копыт по мокрой брусчатке. Лунный серп подмигивал из-за косматых облаков, освещая мрачные шпили Грендирфта. В самой крепости не было видно ни огонька.
После дождя наступил прохладный штиль. В имперском Сумраке попахивало разлагающейся плотью.
Время для нашествия насекомых еще не пришло.
В ярде от водосброса ничем не огороженной сточной канавы остановилась черная карета. Отсюда сток попадал в крепостной ров с проточной водой, предназначенный больше для удаления нечистот и помоев из замка, чем для его обороны.
Возница отвязал поводья и слез с козел. Встал по стойке «вольно, по-парадному» у канавы, но вскоре повернулся, открыл дверцу кареты, вытащил багор и взял его наперевес, как алебарду.
Тело с легким всплеском упало в воду и всплыло на поверхность ровно там, где дожидался возница. Ему даже не пришлось воспользоваться багром.
Он осторожно достал девушку из канавы. Покойница то и дело норовила выскользнуть из рук. Дождь разбавил сточную воду, и девушка не успела пропахнуть. В другой день это случилось бы обязательно.
Одежды на ней не было. Заметных ран на теле – тоже. На вид ей нельзя было дать больше пятнадцати лет. Возница поднял ее как пушинку и погрузил в карету. Закутал в одеяло, пристроил в углу. Когда он закончил, девушка выглядела спящей – или пьяной до потери сознания.
– Эй, ты! – раздался оклик откуда-то сверху. – Чего здесь забыл?!
Возница понимал, что никто не успеет спуститься с высоты в восемьдесят футов так быстро, чтобы помешать ему или хотя бы опознать, но и без того беспокойное сердце заколотилось еще сильнее. Он полдесятка раз отрепетировал сегодняшнюю миссию, но до сих пор не был замечен.
Он не стал гнать карету. Кому придет в голову выяснять, зачем она стояла у водосброса сточной канавы, пусть и в час, когда прихвостни Властелина избавлялись от отслужившей свое девственницы?
Ворота Сумрака никогда не закрывались. Вторгнуться в столицу ужасной империи, когда там находился ее повелитель, мог осмелиться лишь самый отчаянный глупец. Таковых среди ныне живущих не было.
Тем примечательнее была дерзкая вылазка возницы.
Стражникам у Нефритовых ворот не было причин мешать ему покинуть город. Однако, как принято, небольшая сумма денег все же перекочевала в их руки. Взамен солдаты ограничились поверхностным досмотром.
– Моя дочь, – объяснил возница. – Ей всего четырнадцать, а надралась в доску. Стыдоба! Но я ее все равно люблю, что уж тут поделаешь.
Младший солдат хмыкнул.
– Проныра, видишь, что тебя ждет? – сказал он напарнику и добавил: – У Проныры три дочери растут.
– Как исполнится одиннадцать, посажу их под замок и не выпущу, пока замуж не выдам. А твою лучше вообще на цепи держать, – сказал он вознице. – Езжай!
Возница забрался на козлы, дернул поводья и с облегчением выдохнул.
Времени было в обрез.
Долго девушка не протянет.

2. Давным-давно в далеких землях: также известная как Бетдек

Когда главный камергер обнаружил, что от сегодняшней гостьи Властелина избавились, как будто она не одна из сестер Сеньяк, а надоевшая игрушка-простолюдинка, в Грендирфте поднялся переполох. Уборщики были новичками. Их предшественники, наделав глупостей, сами отправились в сточную канаву, а смену еще не успели обучить.
От страха главный камергер едва не исторгнул из себя все съеденное за неделю. Ему хватило самообладания сообщить о происшествии Бетдек, которая была немного старше своей пропавшей сестры.
– Должно быть, он потерял над собой контроль. В последнее время дает волю рукам… – Главный камергер пытался снять с себя вину, предполагая, что жить ему осталось всего ничего, а смерть будет долгой и мучительной.
Тон Бетдек был ледяным.
– Понимаю. Рано или поздно это случилось бы с одной из нас. – Сама она пережила несколько визитов к Властелину. С ней и старшими сестрами тот не был так жесток, как с Доротеей, которая полностью отвечала его вкусам. – Он убил ее? – Это было бы роковой ошибкой безумного императора. – Избавился от нее, как от всех своих прежних безымянных ночных игрушек? – Бетдек была настолько шокирована, что даже не вышла из себя. – Не могу представить, что он способен на такое даже под опиумом.
– Я отыщу ее тело, – пообещал главный камергер.
– Не сомневаюсь. Оно понадобится нам, когда Властелин снова захочет ее общества. Иначе погибнуть можем мы все.
Бетдек надеялась, что он настолько спятил, что уже не вспомнит об убийстве. Такого страха она еще никогда не испытывала. Если безумный император пренебрег договором с родом Сеньяк, этому роду не выжить. Впрочем, как и Властелину. Пусть он и величайший колдун всех времен, но даже ему не совладать со всем миром без поддержки тех, кто привел его к абсолютному владычеству.
– Я отыщу ее и верну, – повторил главный камергер.
Это будет нетрудно. Всего-то нужно выловить ее из сточного рва.
Но во рву тела не оказалось.
Нашлись другие тела, человеческие и не только, на поверхности и на дне, но ни одно не принадлежало младшей сестре Сеньяк.
Главный камергер никогда еще так не паниковал. Его ужас передался другим.

3. Наши дни: Тидэс Эльба

Мы играли в тонк. Одноглазый был в дурном настроении. Проигрывал. Опять. В общем, все как обычно, разве что никто не хотел нас убить.
Эльмо раздал. Одноглазый простонал. Я взглянул на карты:
– Это что, сдача? Опять кучка дерьма!
– Брешешь, Костоправ, – сказал Масло. – Ты шесть партий из последних десяти выиграл.
– И каждый раз врал о плохой сдаче, – добавил Эльмо.
– Я не врал, когда сам сдавал.
Не соврал я и на этот раз. У меня даже пары не было. Никакой швали, единственная «картинка». Одной масти только бубновые семерка и валет. Нормальную группу до самой смерти не соберешь.
Как бы то ни было, одно мы знали наверняка: колдуну в кои-то веки хорошо зашло.
– Тогда будешь всегда сдавать.
Я сделал первую ставку. Потянул карту, сбросил и спасовал, когда снова пришла моя очередь.
Одноглазый открылся с десятью картами. Ничего выше тройки. Его старая заскорузлая рожица расплылась в беззубой ухмылке. Он сгреб выигрыш.
– Это вообще честно?! – запротестовал Эльмо.
За нами наблюдали полдесятка зрителей. Кроме членов Отряда, в «Темной лошадке» никого не было. Это заведение стало нашим логовом. Хозяин Маркег Зораб не знал, радоваться ему или огорчаться. Мы были не самыми желанными гостями, но платили исправно и щедро.
Обвинять Одноглазого в мухлеже никто не стал. Гоблин, устроившийся прямо на соседнем столе, напомнил Эльмо:
– Ты ведь сам сдавал.
– Ну да, тут не поспоришь.
Одноглазый частенько мухлевал. В простой игре, вроде тонка, это сложно, но ему не мешало. Такой уж он человек.
– Везет в картах, не везет в любви, – сказал он непонятно к чему.
– Я бы на твоем месте нанял телохранителей. Женщины двери будут вышибать, лишь бы до тебя добраться.
Гоблиновы шпильки обычно выводили Одноглазого из себя. Мы насторожились, но Одноглазый только ухмыльнулся и сказал Маслу:
– Сдавай, неудачник. И пусть твоя рука будет так же добра ко мне, как и рука Эльмо!
Гоблин отпустил шуточку о том, что госпожа Рука – единственная дама, с которой Одноглазый имел успех. Одноглазый по-прежнему не обращал на него внимания.
Я даже забеспокоился.
Масло сдал так, что лучше не стало.
– Вы замечали, что мы, где бы ни оказались, встречаем странные обычаи? – спросил Одноглазый.
Эльмо буравил свои карты взглядом и кряхтел. Масло по-всякому перебирал доставшуюся ему пятерку, значит рука у него настолько плоха, что для него самого от нее нет проку. Одноглазый даже не пискнул – все лыбился. Вот-вот должно было свершиться доселе невиданное: две его победы подряд.
Все повернулись к Гоблину. Тот произнес:
– Масло сдавал.
– Да он карты зачаровал! – прокомментировал кто-то из зрителей.
Одноглазый пропустил реплику мимо ушей:
– А самый странный обычай таков: потеряв невинность, девушка обязана удалять все волосы на теле.
– Большего бреда не слышал! – буркнул Масло. – Мы здесь три месяца, а я еще ни одной бритой бабы не встречал!
Все замерли, в том числе сгребавший выигрыш Одноглазый.
– Чего вылупились? – спросил Масло.
Этот человек снова и снова нас удивлял. Остальные время от времени тратили монетку, чтобы покувыркаться с профессиональной ублажительницей. Обычно такие дела не обсуждались, но я мог подтвердить, что ни у одной местной женщины не видел ни волоска ниже шеи.
– Вот те на! – воскликнул Эльмо. – А я-то думал, что это только мне везет на бритых.
– Я думал, они бреются, чтобы вошек не подцепить, – сказал я.
– Не-а. Это у них религия такая чудна́я.
– Катахрезис, – пробормотал Гоблин.
Одноглазый помрачнел.
Жабья морда Гоблина расплылась в ухмылке.
– Да я не про тебя, заморыш. Ты-то у нас просто хрезис. Катахрезис – это не ругательство, а сочетание противоречивых понятий. Вот как «чудна́я религия», например.
– Ребята, вы мою удачу сглазить пытаетесь?
– Ишь ты, догадался! – ответил Эльмо. – Разговоры о женских кисках всегда срабатывают. Давай-ка расскажи еще об этих бритых лобках.
Одноглазый собрал деньги. Несмотря на выигрыш, он приуныл. Такую классную тему нам подкинул – недели можно потратить на ее изучение, – и никто на это не повелся.
Я перемешал колоду и принялся сдавать. С каждой взятой картой Одноглазый мрачнел все пуще. Последняя его добила.
– Черт бы тебя побрал, Костоправ! Сукин сын! Говнюк!
Эльмо с Маслом сидели молча, не понимая, в чем дело. Гоблин попискивал от восторга, как воробей в брачный период.
Одноглазый раскрылся. У него была тройка треф, шестерка бубен, девятка червей и пиковый туз. Последней картой был валет мечей.
– Сколько раз ты жаловался, что у тебя и двух карт одной масти нет? На этот раз врать не придется, – сказал я.
До Эльмо и Масла дошло, и они расхохотались громче нас с Гоблином. Зрители тоже вдоволь посмеялись.
Тут в дверь просунулась голова Лейтенанта.
– Кто-нибудь видел Кеглю?
Прозвучало это недовольно, будто ему пришлось работать в выходной.
– Опять в загуле? – предположил Эльмо.
– Похоже. Сегодня его очередь кухарить, а он не явился. Повара уже готовы его на суп пустить.
– Попробую образумить дурака, – сказал Эльмо, несмотря на то что Кегля подчинялся не ему, а Краглеру.
– Спасибо, сержант.
Эльмо умел воспитывать разгильдяев.
– Парни, а что вы вообще здесь расселись? Темно, смрадно… Сходили бы воздухом подышать да на солнышке погреться, – предложил Лейтенант.
– Это наша естественная среда, сударь, – ответил я.
По правде говоря, никто попросту не додумался играть снаружи.
Собрав карты и пиво, мы высыпали на улицу и расселись там. Одноглазый раздал. Разговор о волосах жительниц Алоэ, а точнее, об их отсутствии пошел живее.

День выдался прекрасный: безоблачный, прохладный. Дул легкий, не способный помешать игре ветерок. Зрители тоже переместились на улицу. Одним было интересно просто смотреть, другие надеялись, что для них освободится место за игровым столом. Они присоединились к нашей дискуссии, которая становилась все более пошлой и в которой каждый стремился блеснуть осведомленностью.
– Сколько мы уже играем этой колодой? – спросил я между делом.
Отдельные карты уже до того истрепались, что распознавались по рубашке, но память то и дело меня подводила.
Все с интересом уставились на меня.
– Что-то сейчас будет, – предрек Одноглазый. – Выкладывай, Костоправ, а то у нас есть темы поважнее.
– Что, если эта колода достаточно стара, чтобы зажить собственной жизнью?
Одноглазый хотел было съерничать, но вдруг замер. Он всерьез задумался о такой возможности. Гоблин тоже. Бледный уродец воскликнул:
– Твою же мать! Костоправ, а ты умнее, чем кажешься. Карты обрели разум? Это многое объясняет.
Все уставились на Одноглазого и закивали в такт. Колдун заявил, что карты ненавидят его с незапамятных времен.
Но снова выиграл.
Три победы подряд – сущее безобразие. Следовало бы насторожиться, но вместо этого я снова сменил тему:
– Знаете, а ведь меня уже восемьдесят семь дней не пытались убить.
– Все еще впереди, – сказал Эльмо.
– Нет, правда. Только задумайтесь: на улице мы легкая мишень для кого угодно, но за нами даже не наблюдают. И никто из нас не озирается по сторонам и не жалуется на язвы.
Игра прекратилась. На меня уставились семнадцать глаз. Масло сказал:
– Костоправ, только попробуй сглазить, и я лично тебя придержу, когда кто-нибудь захочет сделать тебе вскрытие твоим же любимым ножом.
– Он прав, – возразил Гоблин. – Мы здесь уже три месяца, но ничего хуже пьяных драк не случалось.
Среди шестисот сорока бойцов Отряда нашлось несколько придурков, чьим любимым развлечением было надрать кому-нибудь зад по пьяни.
– Просто Госпожа по-прежнему сохнет по Костоправу, – предположил Одноглазый. – Вот и подыскала для него местечко побезопаснее. Нам с ним не тягаться. Следите за небом. Рано или поздно она самолично прилетит на ковре, чтобы перепихнуться со своим любимчиком.
– Костоправ, а как у нее с волосами?
Любимчик? Ну-ну. То-то мы целый год бросались следом за Шепот из одного кипящего котла в другой, ни дня не проводя без драки.
Любимчик? Разве что в том роде, когда на тебя взваливают все больше обязанностей, если ты, несмотря ни на что, справляешься с основными.
– Масло, как узнаю – тебе первому скажу.
Я не стал отпускать столь любимых другими вульгарных шуточек. Мой ответ заставил их подумать, что я по-прежнему питаю интерес к самой страшной женщине в мире. На самом же деле я опасался, что она нас подслушивает.
Парень по имени Причиндал сказал:
– К слову о волосах: я был бы не прочь поближе рассмотреть вон те.
Все обернулись и увидели на противоположной стороне улицы весьма красивую девушку. Ростовщик похвалил вкус Причиндала.
На вид девушке было не больше двадцати. Ее светло-рыжие волосы были острижены короче, чем у большинства местных женщин. Сзади они едва касались воротника, а с боков были чуть длиннее. Лоб закрывала челка. Я не обратил внимания на одежду девушки. Немудрено – красотка излучала такую чувственность, что до остального уже не было дела.
Внезапное внимание с нашей стороны напугало ее. Она попыталась смерить нас уничижительным взглядом, но не очень-то получилось. Ускорив шаг, девушка скрылась из виду.
Одноглазый взял карты:
– Эта точно бритая во всех интересных местах.
– Ты ее знаешь? – спросил окрыленный надеждой Причиндал.
У него появилась надежда. И даже цель в жизни.
– Лично – нет. Она из храма.
Служительницы Оккупоа занимаются священной проституцией. Я слышал, что среди них есть весьма талантливые и преданные делу.
Гоблин поинтересовался, откуда такая осведомленность.
– У них всех такая прическа, недомерок.
И это произнес человек ростом ниже Гоблина!
– А о прическе ты как узнал?
– Решил, что нужно попробовать все доступные удовольствия.
Мы опешили. Одноглазый – известный скряга. Да еще и плохой игрок в тонк. Вдобавок он почти бессмертный – в Отряде уже больше ста лет.
– Чего рты разинули? – возмутился он. – Да, я только прикидываюсь бедным. Разве это преступление?
Нет. Мы все такие. Лучшая защита от нищих приятелей, которые то и дело клянчат у тебя деньги, вместо того чтобы пойти к Ростовщику.
Кто-то заметил:
– У многих ребят скопились деньжата. До прибытия сюда у нас не было возможности их потратить.
Верно. Черный Отряд неплохо подпитал экономику Алоэ. Возможно, мы не подвергаемся нападениям именно потому, что с нас еще есть что взять.
– Пойду приведу Кеглю в чувство, пока Лейтенант и мне взбучку не задал, – сказал Эльмо. – Молчун, хочешь сыграть за меня? Черт! Он ведь только что был здесь!
Я тоже не заметил, куда подевался наш третий колдун. В последнее время Молчун держался чуднее обычного. Будто призрак.

У ветеранов Отряда развито шестое чувство. Ты инстинктивно распознаешь намеки и настораживаешься, сам того не осознавая. «Чуешь опасность», как мы сами говорим. Вдобавок начинаешь догадываться, что творится в умах начальства, и моментально узнаешь о том, что тебя решили сунуть в какое-нибудь дерьмо.
Всем шестистам с хвостиком наших бойцов хватило четырнадцати напряженных секунд, чтобы понять: случилось что-то серьезное. Грядут перемены, и счет дней, в которые меня не пытались убить, вряд ли дойдет до сотни.
Когда со стороны лагеря появился Крутой, игра в карты уже прекратилась.
– Эльмо, Костоправ, Гоблин, Одноглазый. Старик вызывает.
Одноглазый проворчал:
– И кто этого чертова Гоблина за язык тянул?
Пару минут назад Гоблин пробормотал: «Чует моя задница, что-то происходит».
Я вставил:
– Ну да. Это он во всем виноват. Если нас опять пошлют усмирять мятежников, всыплем ему ремня.
– Не смешно, Костоправ. – Эльмо поднялся из-за стола. – Но я поддерживаю. Уже почти забыл, какова гарнизонная служба.
Он понес какую-то чепуху о чистой одежде, крепком пиве, регулярном питании и почти неограниченном доступе к любимым солдатским способам траты времени и денег.
Оставив карты другим, мы пошли по улице. За нашей спиной уже озвучивались догадки.
– Гарнизонная служба – она такая, – произнес я. – Для меня самым трудным в ней было убедить Одноглазого вылечить солдат от поноса с помощью чар.
– А мне нравится, – сказал Одноглазый. – Можно хорошо подзаработать.
Это он умел. Отправь его куда-нибудь на недельку, и он обязательно влезет по уши в тамошний черный рынок.
Крутой бочком приблизился ко мне и прошептал:
– Нужно поговорить наедине.
Он сунул мне в руку сложенную полоску пергамента, не больше трех с половиной дюймов в ширину. Грязную, вонючую. С одной стороны недоставало треугольного клочка, – видимо, листок на чем-то висел. Когда я развернул пергамент, на лице Крутого отразился испуг.
Я остановился. Остальные тоже, недоумевая, в чем дело.
Я прошептал:
– Где ты это взял?

Отряд стоял лагерем за городом, на вересковой пустоши, еще с тех пор, когда Шепот прибыла для переговоров о включении Алоэ в империю Госпожи. Главной из обещанных городу привилегий было его дальнейшее существование. Лагерь был непримечательным: стена из глинобитного кирпича, за ней – саманные постройки, оштукатуренные, чтобы не размыло дождями.
Издали лагерь выглядел бурым пятном. Человек с наметанным глазом мог различить оттенки, но мы, люди простые, видели только бурый цвет. Однако мое зрение было достаточно острым, чтобы заметить свежее бурое пятно прежде, чем на него указал Крутой.
Под навесом у восточной стены штаба примостился летучий ковер. Мои спутники тоже его заметили, но, в отличие от меня, не слишком взволновались.
Мы влились в людской поток. Вызваны были все офицеры и взводные сержанты. Так случалось, когда Капитану вдруг приспичивало выступить с вдохновенной речью, но на сей раз причина была иной.
Всему виной этот самый летучий ковер.
Таких существовало не больше шести, и лишь шестеро умели ими пользоваться.
Нас почтил визитом один из Взятых.
Счастливым денькам пришел конец. После долгого сна преисподняя вновь разверзлась.
Теперь уже все заметили ковер. И все разом поникли.
– Идите вперед, – сказал я. – Я догоню. Крутой, показывай.
Он направился к навесу. К ковру.
– Увидел эту бумажку здесь. Хотел рассмотреть ковер.
Он в подробностях рассказал, как все было. Мне хватило одного взгляда на ковер, чтобы подтвердились опасения: это замызганное изделие из дерьма и палок принадлежало Хромому.
– Вот здесь был листок.
«Вот здесь» означало «там, где Взятый сидел во время полета». В этом месте ковер был особенно потрепан и растянут.
Крутой указал пальцем на оторвавшийся от деревянной рамы лоскут:
– Еле заметил. Он висел на гвозде.
Маленький гвоздь выступал из рамы на три шестнадцатых дюйма. На нем остался треугольный обрывок пергамента. Я осторожно, не прикасаясь руками, подцепил клочок острием ножа.
– Я сорвал лист, но не успел взглянуть – Капитан позвал меня и послал за вами.
– Ясно. Не высовывайся. Позже поговорим. – Я должен был спешить, чтобы не оказаться последним.
– Дело дрянь?
– Похоже на то. Отправляйся в город и держи язык за зубами.

Залом заседаний у нас служила столовая. Поваров выпроводили. Воздух был заряжен недовольством. Добрая половина солдат, включая меня, жила теперь в городе. Кто-то успел обзавестись женой, а кто-то даже воспитывал приемных детей.
Эти ребята молились, чтобы посланец на ковре привез деньги. Вот только наше жалованье высчитывалось из податей благодарных жителей Алоэ, которых мы защищали. Ради этого не нужно присылать Взятого.
Капитан натренированной медвежьей походкой поднялся на невысокий – до середины солдатской задницы – помост; следом, подволакивая ногу, взобрался уродливый бурый ком тряпья. В столовой повисла тишина.
Хромой. Самый мерзкий из Взятых. Заклятый враг Черного Отряда. Когда-то он взбунтовался против Госпожи, и мы хорошенько его вздули.
Этому колдуну удалось вновь заслужить ее расположение. Но и мы пользовались его услугами. Отомстить сейчас он не может, но терпения ему не занимать.
Капитан прогромыхал:
– Братья, скуке конец. Теперь мы знаем, зачем Госпожа отправила нас сюда. Нам предстоит схватить предводительницу мятежников, некую Тидэс Эльбу.
Это имя было нам незнакомо, и мне пришлось уточнить, как оно пишется. Капитан сообщил, что Тидэс Эльба одержала несколько побед к западу от Алоэ, но все они мелкие, не заслуживающие нашего внимания.
Занятная чепуха, в которой может быть доля правды.
Хромой с трудом взобрался вслед за Капитаном. Вдобавок к искалеченной ноге он был карликом – но исключительно по росту. По злобе и колдовскому таланту ему не было равных. Он источал ауру ужаса и не менее кошмарную вонь. Даже в лучшие свои дни смердел так, будто выполз из могилы.
Он таращился на нас из-под коричневой кожаной маски.
Бойцы со слабыми желудками перебрались в задние ряды.
Хромой молчал. Просто обозначал свое присутствие. Всем видом внушал, что о нем не стоит забывать. И что впереди у нас интересные деньки.
Капитан приказал взводным подготовить солдат к походу. Но сперва нужно было кое-что разнюхать здесь, в Алоэ. За это время требовалось уплатить долги и решить все личные проблемы. В идеале – отказаться от городской жизни и вернуться в лагерь.
Дезертирства было не избежать.
Эльмо пихнул меня локтем в бок:
– Не зевай!
Старик отослал всех, кроме меня и колдунов. И сказал мне:
– Костоправ, останься.
А колдунов отправил с Хромым.

Капитан отвел меня в штаб. Теоретически здесь у меня был свой уголок, для работы над Анналами. Но я бывал здесь нечасто.
– Сядь.
Приказ, а не предложение. Я сел на один из двух грубо сколоченных стульев напротив обшарпанного стола, которым Капитан отгораживался от мира.
– Хромой приперся. Прямо он не сказал, но и так понятно, что затащит нас в дерьмо. Он вообще мало что сказал. Возможно, и сам толком не в курсе. Просто следует указаниям.
Я кивнул.
– Костоправ, это нехорошо. Когда имеешь дело с Хромым, жди подвоха.
Я прекрасно это понимал, но напустил на себя вид послушного ученика, ожидающего очередной толики мудрости от почтенного учителя.
– Сказал бы я тебе, какой ты говнюк, но особые напоминания тут не нужны. Сам все понимаешь.
– Я чем-то перед ним провинился?
– Ты весьма успешно прикидываешься таким же бестолковым, как все остальные наши дурни. Но вместо того, чтобы ходить по шлюхам и надираться, ты изучаешь местную историю.
– У человека должно быть не одно увлечение.
– Увлечение – это то, что не вызывает зависимости.
– Такой уж я плохой. Меня манит прошлое. Оно помогает пролить свет на настоящее.
Капитан кивнул и сцепил пальцы под мощным квадратным с ямочкой подбородком.
– Нужно, чтобы ты кое на что пролил свет. – Он тоже понимал, что дело нечисто. – Возможно, у тебя получится сделать так, чтобы Отряд не оказался снова в глубокой заднице.
– Ты мне льстишь.
– Заткнись. Госпожа хочет, чтобы Тидэс Эльба была схвачена прежде, чем превратится в восточную Белую Розу. А может, она и есть эта самая Роза. Черт знает. Хромой в лепешку готов расшибиться, только бы выслужиться перед Госпожой. А заодно и нас всех угробить.
– Командир, я не понимаю.
– Не прикидывайся. У Хромого на тебя зуб.
Это верно.
– Ладно. Что с того?
– Хромому нравится все крушить. А мне не хочется, чтобы меня запомнили как человека, по чьей-то глупой прихоти разнесшего весь Алоэ.
– Так хотя бы намекни, чего тебе от меня надо? Я не такой умный, каким выгляжу.
– Я тоже. – Капитан выбрался из-за стола. Прошелся взад-вперед. Затем произнес: – Госпожа считает, что Тидэс Эльба из местных. Ее семья живет здесь, и мятежница регулярно навещает родственников. Тидэс Эльба – не настоящее имя. Папе с мамой небось невдомек, чем промышляет их дочь.
Тидэс Эльба – это, конечно же, не истинное имя. Зная истинное имя бунтарки, Госпожа давно бы стерла ее в порошок.
– Ты и так всюду суешь нос. Легко поймешь, где искать. Найди ее прежде, чем Хромой возьмет нас за яйца.
– Ладно, поищу. Но заранее могу сказать, что найду только простывший след.
– Даже простывший след может кое-что рассказать.
Это верно.
– А не лучше ли вместо того, чтобы переживать из-за этой женщины, придумать, как навсегда…
Капитан махнул рукой – как отрезал. Мне пришлось заткнуться.
– Посмотрите на этого умника! Да тебе впору командовать всей восточной кампанией. Иди, делай что велено. И завязывай с этими дурацкими картами.

Я призадумался и пришел к пугающему выводу. Хромой, если захочет, подслушает нас где угодно. Я отыскал другую колоду карт, даже древнее той, которой мы обычно играли, и направился в «Темную лошадку». По пути меня перехватил Крутой:
– Что, уже пора?
– Если все на месте, то пора.
«Все» означало горстку избранных, вроде Эльмо и колдунов.
– О чем говорили на собрании? Выступаем в поход?
– Пока непонятно. Начальство хочет, чтобы мы были наготове.
– Как обычно.
– Вот именно.
Снаружи нас поджидала привычная компания. Не было только Молчуна. Они не играли. Я бросил вопросительный взгляд на Гоблина, но тот лишь пожал плечами.
Подошли еще ребята, решившие, что сейчас начнется игра. Я отдал колоду Причиндалу:
– Поиграйте внутри.
– Соображаешь, – похвалил Эльмо, когда Причиндал с компанией скрылся в трактире.
Он подвинулся, чтобы Крутой мог пристроить свой стул, и мы сделали вид, будто играем впятером.
– Никто не жалеет, что пришел? – спросил я. – Сейчас мы выложим на этот стол свои яйца и будем надеяться, что никто не прибежит с молотком.
Все остались на месте.
Я достал добытый Крутым листок. В сложенном виде он был квадратным, в разложенном – прямоугольным. Я расправил его на столе:
– Передавайте друг другу, как будто это пустяковая бумажка.
– Не учи бабушку яичницу жарить, – проворчал Одноглазый. – Ничего не разобрать. Курица лапой писала?
– Это теллекурре, язык Владычества. – В живых осталось лишь двое его носителей. – Имперский приказ Хромому от Госпожи. Об этом говорит идеограмма в левом верхнем углу. А другая идеограмма, посередине, говорит о том, что это копия. Точнее, копия копии – в правом углу есть и идеограмма переписчика.
– Какая дотошность, – заметил Эльмо.
– Верно. После сражения при Чарах Госпожа не упускает ни единой мелочи.
– Гм… Так что здесь говорится?
– Прямым текстом – ничего особенного. Все весьма официально. Госпожа посылает Хромого на восток с задачей найти и задержать женщину по имени Тидэс Эльба. Зачем, каким образом – не написано. Только одна оговорка: взять ее нужно живой и невредимой.
– И ни слова о том, что эта женщина – новый лидер восстания?
– Ни намека.
– Значит, Хромой солгал.
– Солгал. И не только нам. Он не заинтересован в успешном выполнении этой миссии.
– Откуда ты знаешь? – спросил Эльмо.
– Хромому пришлось подписать обе копии, чтобы подтвердить, что он понял задачу. Но на своем экземпляре он добавил: «Иди в задницу, сука».
– Ого! – не столько удивился, сколько восхитился Крутой.
– А если это ложная улика? – спросил Эльмо.
– Хочешь сказать, он специально подбросил нам листок?
– Ага. Чтобы нас подставить.
– Я тоже об этом думал. Сомнительно. Такой план способен провалиться по тысяче причин. Оставляя листок, Хромой не мог знать, где тот окажется. А вдруг мы не заметили бы его? Но более важно то, что добавлено к подписи.
Все задумались. Одноглазый дважды открывал рот, но так ничего и не сказал.
Мы размышляли о том, что мог задумать Хромой. Просчитывали его вероятные тактические ходы, искали дальний умысел. Но ключевую подсказку дал низший из нас по рангу, простой рядовой.
Крутой предположил:
– Если он всерьез такое написал, то наверняка запаникует, обнаружив пропажу.
Мы вытаращили глаза. У каждого участился пульс.
Эльмо прокряхтел:
– Точно! Если чертов карлик взбесится, значит приписка настоящая.
– Забрезжил луч надежды, – улыбнулся взмокший от волнения Гоблин.
Я придвинул бумагу к Одноглазому:
– Проверь, может ли он определить местонахождение этой штуки. И может ли узнать, в чьих руках она побывала.
– Собираешься вернуть?
– Совсем сдурел?! Закопаю где-нибудь. Вдруг потом пригодится? Госпожа не обрадуется, если увидит. Гоблин, сотри Крутому все воспоминания об этой бумажке. Капитан видел, как он вертелся возле ковра. Не нужно нам лишних вопросов.
– Тогда и тебе не мешает память подчистить. Ты ведь тоже там был.
Я подозревал, что желающих поглазеть на ковер было множество, и по телу пробежала нервная дрожь, да такая, что пальцы на ногах свело.
– Ага. Давай.
Оба колдуна поднялись. Гоблин сказал:
– Запрячу воспоминания так, что только Око Госпожи сможет их отыскать.
Тут меня осенило:
– Погоди. Крутой, сбегай-ка за Зорабом.

До того как стать трактирщиком, Маркег Зораб занимался совсем другим делом. По одному его лицу можно было пересчитать жестокие схватки, в которых он побывал. Из-за внушительных размеров его нередко принимали за вышибалу, чья храбрость со временем поистратилась.
– Звал? – спросил он.
– Мне нужно кое-что обстряпать, но так, чтобы меня не раскрыли. Хорошо заплачу.
– Это опасно?
– Возможно. Но риска будет меньше, если сделаешь все, как я скажу.
– Весь внимание.
Я показал ему листок:
– Мне нужна точная копия этой бумаги, сделанная профессиональным писцом, который с тобой незнаком.
– Что это?
– Объявление о розыске. Чем меньше знаешь, тем лучше для тебя. Возьмешься?
Прежде чем Зораб согласился, пришлось обсудить плату. Я предложил не слишком много, чтобы трактирщик не решил, что я встревожен. Братья Отряда частенько подшучивают друг над другом, вот и пусть Зораб думает, будто мы готовим очередной розыгрыш.
– Насколько это срочно? – спросил он.
– Чем быстрее, тем лучше. Желательно прямо сейчас.

Зораб принес мне копию и оригинал:
– Годится? Подходящей бумаги у писаря не нашлось.
– Годится. Я и хотел, чтобы было заметно, что это копия. – Я заплатил трактирщику и вернул ему копию. – Подержи у себя. Гоблин скажет, когда отдать. Тогда же получишь вторую половину денег.
– Осталось только заманить сюда этого самовлюбленного говнюка, – проворчал Эльмо, намекая, что речь действительно идет о розыгрыше.
Удивленный Зораб сложил бумагу и отправился проверять монеты на зуб.
– Думаешь, он сделал еще копии? – спросил Эльмо.
– Надеюсь, что сделал, – ответил я. – Чем больше, тем лучше. А теперь пора обо всем забыть.

– Не знаю. Забыл. Наверняка ничего важного, – сказал я. – Послушайте, мне нужна ваша помощь, чтобы раздобыть информацию о Тидэс Эльбе.
Скрип-скрип. Стулья неохотно придвинулись.
– Так надо, – сказал я.
– Ага. Ага.
– Крутой, ты читаешь по-местному? – спросил я.
Он помотал головой. Когда мы отошли, Эльмо сказал:
– Сомневаюсь, что он вообще читать умеет.
Я крякнул:
– Еще пива.
По «Темной лошадке» носились догадки о том, что же затевается. Многие вообще не верили, что Тидэс Эльба существует. Ветераны, прошедшие от Весла до Чар, считали, что Хромой все выдумал.
Когда спросили меня, я ответил, что никогда не слышал о Тидэс Эльбе и могу лишь принять на веру слова Хромого.

Алоэ был городом-государством, республикой – обычное дело в этих краях. Он процветал; средств хватало даже на проведение переписи населения, результаты которой учитывались при повышении податей, призыве в армию и трудовой повинности.
Архивные документы хранились в специально отведенном каменном здании. Наше прибытие повергло архивариусов в панику.
Внезапность не помогла. Мы не нашли ничего. Великое множество ведомостей и метрик хранилось бессистемно, и я понял, что работы нам хватит на много дней.
– Позову кого-нибудь грамотного, – сказал Эльмо.
Сам он едва справлялся, читая вслух по слогам.
Появился Молчун. Прежде чем я впряг его в работу, он изобразил на пальцах: «Подожди!» – и оглянулся, убеждаясь, что любопытные господа в коричневом не прячутся где-нибудь за притолокой. Затем он сказал: «Я знаю, где ее искать».
Забыв об осторожности, все засыпали Молчуна вопросами. Тот пригрозил:
– Тихо! А то в лоб дам! Идиоты. 
Он сказал, что наша цель – та самая рыжеволосая красотка, встреченная несколько дней назад.
– Как ты узнал?  – спросил я.
Молчун постучал себя пальцем по голове, указал на глаза и нос. Это означало, что он всего лишь пораскинул мозгами, учуяв кое-что любопытное.
Он сразу заподозрил, что девушка непроста, и проследил за ней до храма Оккупоа. И с тех пор не сводил с нее глаз.
– Неудивительно, – сказал я. Мятежники обожают прятаться в культовых заведениях. – Давайте все там обшарим и приведем ее в Башню.
Гнева Оккупоа я не боялся. Боги редко себя защищают.
Эльмо согласился:
– Заодно с нашим ненавистным Взятым.
Наш с Эльмо голос разума потонул в гуле других голосов. Это я в переносном смысле. Гоблин аж подпрыгивал от нетерпения. Каждый пятый его жест был сделан средним пальцем.
Одноглазый громко предложил:
– Повторим Розы.
– Зачем?
– Насолить Хромому. Может, как-нибудь его подставить.
– Не проще ли отдать ему девчонку и отправить восвояси?
Ребята заметно поутихли, вспомнив обстоятельства той зимней операции в Розах, событие, с которого началась вражда Хромого с Отрядом.
Молчун сказал:
– Костоправ дело говорит. Трусливо, зато надежно. 
Одноглазый не был бы Одноглазым, если бы не почуял наживу. Вот только Одноглазым он был уже сотню с лишним лет.
Поэтому его азарт быстро угас.

Я не согласился посвятить в дурацкий план Капитана и Хромого. План мог бы сработать только в том случае, если бы почти бессмертный, почти полубог Хромой оказался слишком тупым, чтобы почуять подвох. Я произнес:
– Чтобы начать колдовство, нам понадобится какой-то предмет, принадлежащий нашей цели. У вас есть ее волосы? Кусочки ногтей? Грязное исподнее? Непохоже, что есть. Пойдем выкурим ее и сдадим кому следует.
Как уже упоминалось, я был достаточно изворотлив, чтобы не идти с планом к Капитану. Эта почетная миссия выпала Молчуну.
Молчун – тот еще пройдоха, но договориться ему не удалось. Капитан ответил:
– Разыщите девчонку и схватите. Больше от вас ничего не требуется.
Когда Молчун вернулся, меня никто не хотел слушать. Одноглазый настаивал:
– Костоправ, не переживай. Ты переоцениваешь мелкого засранца. Мозгов у него не так уж много. Он просто ублюдок с большим талантом к чародейству. Магия есть – ума не надо.
– Да уж, за примерами далеко ходить не требуется.
– Только подумай, через что ему довелось пройти с тех пор, как он выбрался из-под развалин, – сказал Гоблин. – От такого не поумнеешь, разве что научишься оставлять поменьше свидетелей.
Почему-то от этих слов мне стало не по себе.
– Да он нас как тараканов передавит.
Одноглазый не отступал:
– Он тупица. Вроде тебя. И ничего, живет! Его можно раз пять поймать на одну и ту же удочку, пока он не поймет, в чем дело.
Болван.
Хромой, может, и туп как пробка, но и противостоят ему отнюдь не великие умы. Вдобавок у него-то точно есть план.
Я убедил братьев, что нам нужно и дальше изучать архивы, и велел каждому обращать особое внимание на записи о смерти маленьких девочек.

Я умело скрыл недовольство, когда Капитан с Хромым вызвали меня среди ночи. Старик сказал:
– Слышали, ты что-то разнюхал.
– Так точно. Но по-моему, это ложный след, – честно ответил я.
– Молодец. Продолжай поиски. Придется обойтись без Гоблина и Одноглазого – у них новое задание. – Капитан покосился на Взятого так, будто готов был скормить его львам.
– От них все равно толку нет. Если не ругаются, то отвлекаются.
– Скажи-ка… – начал Старик.
Я упал духом:
– Капитан?
– Видели, как ты копался в летучем ковре. Зачем? Что задумал?
– Копался? Никак нет. Мы обсуждали ковер с Крутым. Он никогда не видел ковров так близко, вот и обрадовался как ребенок. Мне доводилось пару раз на них летать, и Крутой хотел знать, каково это. Мы просто болтали и ничего не трогали. – Я говорил сбивчиво, но Хромой привык, что в его присутствии люди трусят. – А в чем дело? Это важно?
Старик посмотрел на Взятого, ожидая вопросов или комментариев, но уродец просто буравил меня взглядом.
– Похоже, что нет. Свободен.
Я живо смылся, поджав хвост. И как только Капитан сохраняет самообладание рядом с этим чудовищем?
Добравшись до «Темной лошадки», я встретил там бесполезную парочку и Молчуна. Проходя мимо него, задвигал пальцами:
– Ребята, дело дрянь. Капитан что-то заподозрил. Если до Хромого дойдет… 
Одноглазый выругался, обозвал меня кем-то вроде проклятого пессимиста, но на этом остановился. Он ведь был слеп только на один глаз.
Гоблин благоразумно промолчал. Оба наконец осознали масштабы авантюры, в которую ввязались. Всех обуял вполне обоснованный страх.

Несмотря на все это, за девчонкой мы не отправились. Гоблина с Одноглазым забрал Хромой. Молчун избежал такой участи, умело спрятавшись. Я решил, что он следит за нашей целью.
Ни Эльмо, ни Леденец, ни сам Лейтенант не отправили бы нас на задание без поддержки колдунов.

На брошенный Эльмо клич о поиске владеющих местной грамотой солдат откликнулись трое с половиной. Половиной был ученик Гоблина и Одноглазого, тот еще разгильдяй, называвший себя Третьим. Его деду, отцу и ему самому досталось одно и то же имя, потому и «Третий». Я недоумевал, как он ухитрялся выживать в постоянных распрях между наставниками.
Третий пришел в мою городскую комнату. В отличие от Одноглазого с Гоблином, внешне он мало напоминал колдуна и был крупнее своих учителей, вместе взятых.
После его слов мне действительно захотелось слепить из них что-нибудь одно, более толковое.
– Они собираются напасть на храм Оккупоа этой ночью, – сообщил Третий. – Одноглазому нужна помощь.
Значит, страх пустил недостаточно глубокие корни. Официальная операция назначена на утро.
– Одноглазому не мешало бы голову проверить. Желательно у такого специалиста, который пропишет ему обезглавливание.
Тем не менее я собрался и вооружился.
Третий был немного похож на Капитана, только уродливее. Болтал он тоже не меньше Старика.
– Где Одноглазый с Гоблином шатались последние дни? – спросил я.
– Выполняли приказы Хромого. Учились новым уловкам для охоты на Тидэс Эльбу.
Меня это не воодушевило.
Мы встретились с коротышками и парой солдат, умевших читать по-местному. Их звали Корнелло Крат и Ладора Анс. Я разворчался:
– А где Молчун? А Эльмо?
– Везде искали, не нашли, – буркнул Одноглазый в ответ и надвинул на глаза растрепанную шляпу. – Помалкивай и следуй за нами.
– Еще чего.
– Что?
– Никуда я не пойду. Ты решил сыграть в тонк со Взятым, надеясь оставить его без штанов, но ты непроходимо туп и не понимаешь, что на кону Отряд. Все шестьсот сорок человек.
Гоблин приуныл. Одноглазому же только и нужен был повод, чтобы взбелениться. Он принялся высказывать все, что обо мне думал.
– Последний раз говорю, кретин! – прикрикнул я. – Хочешь, чтобы я помог тебе обыграть Хромого? С твоей-то удачей? Да ты еще тупее, чем кажешься. Сделаем все по плану. Завтра. Хромой только и ждет, что ты оступишься, но не дождется.
Одноглазый молчал, лишь таращил на меня единственный глаз. Я прежде никогда так не ругался.
Даже после этой выволочки он бы не унялся, но вмешался Гоблин. Его трясло, как промокшего в ливень пса.
– Я с Костоправом. Если подумать, он прав. Нужно отбросить жадность и корысть и хорошенько взвесить все за и против.
Одноглазый разразился тирадой на тему «такой шанс выпадает раз в жизни».
Гоблина снова передернуло. Поборов секундную растерянность, он набросился на Одноглазого:
– Как ты постоянно умудряешься влезать по уши в дерьмо? Как тебе удается выбираться из него целым и невредимым?
Победа! Мне удалось склонить Гоблина на свою сторону. Крат и Анс согласились с ним. А Третий выразил свое мнение не словом, а делом – смылся, как только привел меня на место.
У меня началась ужасная изжога. Руки не сильно, но упрямо дрожали. У Крата и Анса – тоже.
Одноглазый понял, что с ним никто не пойдет. Он был изумлен до крайности.
Под уродливой черной шляпой скрывался изворотливый умишко. Когда не находилось других, достаточно жадных или глупых, чтобы позволить ему решать за них, Одноглазый шел на попятную.
– Сволочь ты, Костоправ. Ладно, твоя взяла. Надеюсь, тебе хватит смелости записать в Анналах, что при возможности сорвать самый большой куш в жизни ты от страха наделал в штаны.
– Запишу, не сомневайся. А еще запишу, что Отряду удалось выжить, несмотря на все твои потуги. – Я добавил, что срывать куш для Одноглазого не входит в наше задание.
Ситуация накалялась. Но тут появились Эльмо с Молчуном и увели нашего чернокожего братца от греха подальше, защищая в первую очередь от самого себя.

Я посоветовался с Эльмо. Эльмо посоветовался с Леденцом. Леденец – с Лейтенантом. Когда даже боги не могли подсмотреть, Лейтенант, должно быть, посоветовался с Капитаном.
Слух разлетелся быстро. Нам было приказано взять девчонку, пусть та и не была, конечно же, настоящей Тидэс Эльбой.
Главным назначили Эльмо. Гоблину с Молчуном поручили колдовать. Одноглазому с Третьим выпала чрезвычайно важная миссия – пересчитать коз в Утбанке. Приказ самой Госпожи!
Капитан способен на многое закрыть глаза. Хороший командир знает, на что не нужно обращать внимание. Но эта слепота небеспредельна.

Я бы не был собой, если бы не отыскал в плане слабое место:
– Мы разобрались с алчностью Одноглазого, но по-прежнему находимся между молотом и наковальней.
– Пускай потешится, – ответил Гоблин. – Так быстрее. Да и нам не придется слушать его жалобы, пока не зароем его в землю и не придавим сверху камнем. Говори, о мудрейший.
Он продолжил сборы. Остальные тоже. Они будут слушать меня, но не слышать.
– Старик понимает, что эта девчонка – не Тидэс Эльба. Как поведут себя местные, когда мы вломимся в святилище и схватим послушницу, которая виновата лишь тем, что приглянулась Молчуну?
– Костоправ, таков приказ, – возразил Эльмо. – И мы его выполним, а что дальше – не наша забота. Пускай разбираются те, кому за это платят. Ты не в их числе. Твоя работа – стоять сзади и затыкать дырки в головах болванов, что забыли пригнуться.
Он был прав.
– Не знаю, что на меня нашло.
По правде говоря, я действительно не знал.
Марширующий взвод распугал местных жителей, но особо любопытные последовали за нами, держась на почтительном расстоянии.
Я шагал рядом с Гоблином.
– Чем вы с Одноглазым занимались те два дня у Хромого?
Широкий бледный лоб Гоблина избороздили морщины.
– У Хромого? Мы не были у Хромого.
– Что?! Но Старик сказал, что вы идете с ним на задание. Уродец сам при этом присутствовал. Вас не было два дня, а потом вы вернулись с намерением выполнить план, который мы уже сочли самоубийственным.
– Два дня? Уверен?
– Точно. Спроси у Эльмо.
Колдун задумался. Спустя полсотни шагов он произнес:
– А что говорит Капитан?
– Ничего. Пока у Старика на шее сидит самый гнусный из Взятых, из него клещами слов не вытянешь.
Сотня шагов в тишине. Огромный уродливый купол храма Оккупоа господствовал над окрестными зданиями. Высотой более восьмидесяти футов, храм напоминал гигантский улей; сплошь сделанный из бетона, он претендовал на звание мелкого чуда света. У инженеров-энтузиастов он, должно быть, вызывал благоговейный трепет. За время постройки его строители успели состариться.
Большинству жителей Алоэ на все это было начхать.
Гоблин продолжал молчать, но выглядел при этом вполне удовлетворенным недавними малоприятными открытиями.
Ко входу в храм вела двухъярусная лестница: нижний марш – из семи ступеней, верхний – из шести. Числа наверняка что-то символизировали. Подступёнки были из гранита – серые с вкраплениями белого. Колонны и стены – из зеленовато-серого известняка, простого в обработке, но нестойкого против выветривания. Западный фасад храма покрывали строительные леса.
День был непраздничный; для сбора пожертвований с прихожан – слишком рано. В храме царила тишина.
Поднимаясь по тринадцати ступеням, я размышлял над загадкой Тидэс Эльбы. Я опросил всех известных мне жителей Алоэ. Каждый утверждал, что имя ему незнакомо, и не было причин не верить. Трудно найти столько умелых лжецов, способных так искренне выражать удивление.
С другой стороны, невозможно было не отметить ту удивительную уверенность, с которой все они отрицали существование вождя мятежников по имени Тидэс Эльба.
Мы остановились у входа. Молчун с Гоблином наколдовали призрачных разведчиков и отправили их вперед на случай засады или западни.
Предосторожности оказались излишни. Вся храмовая стража состояла из единственного престарелого сторожа, спавшего на стуле у входа. Главной его обязанностью было отгонять воришек от кружки для пожертвований.
Гоблин сделал так, чтобы старик уснул еще крепче.
Первая группа вошла внутрь и рассредоточилась. Остальные окружили храм. Внутри было спокойно. Главный зал для богослужений имел круглую форму. Посередине на небольшом возвышении стоял алтарь из черного камня, чистый, без следов крови. У Оккупоа были весьма прогрессивные взгляды в отношении девственниц. На подставках вокруг алтаря выстроились плотными рядами вотивные свечи, но лишь несколько из них горели.
В целом место выглядело немного запущенным.
Я так сильно сжимал зубы, что заныла челюсть. Да разве это может быть убежищем мятежников? Кажется, нас надули. Вспомнился злобный смех Хромого – так он веселится, когда дела идут по его плану.
Очень хотелось развернуться и уйти, но я остановился.
– Гоблин, Молчун, куда теперь? – Голос звучал неуверенно, ведь Эльмо ожидал куда более серьезной охраны, чем одинокий сторож.
Я нервно улыбнулся, подумав, что Одноглазый, не будь он на важном задании в Утбанке, не упустил бы возможности сунуть лапу в храмовую кружку.
– Прямо. Если бы наши ребята постоянно не шептались и не бряцали оружием, ты бы услышал идущий там разговор.
Я вновь забеспокоился об Одноглазом и Гоблине. Что с ними сделали? Вдруг Хромой промыл им мозги? Правда, в случае с Одноглазым это может быть к лучшему.
Что, если эта вылазка – часть плана Хромого по опорочиванию Отряда?
Эльмо подтолкнул меня:
– Шевелись. Да что с тобой? Все в облаках витаешь?
Впереди раздались удивленные возгласы.
Никто не кричал «Спасайся кто может!». Скорее «Какого черта?!». Вопли неслись из кухни-трапезной, где сидели за поздним завтраком шестнадцать женщин разного возраста. Старшие засы́пали Эльмо вопросами. Тот не отреагировал.
– Молчун? Кто из них?
Молчун показал.
Девушка с улицы делила стол с пятью другими, которые вполне могли быть ее сестрами. Но как ни старались в храме сделать всех служительниц похожими друг на друга, наша цель выделялась. Было в ней нечто особенно притягательное.
Может, наша нанимательница заглянула в будущее и увидела, кем эта девушка станет?
– Молчун, вяжи ее, – скомандовал Эльмо. – Туко, Пена, помогите ему. Гоблин, прикрой. Оружие не доставать, – распорядился он на неизвестном в Алоэ языке.
Никто не сопротивлялся. Старшие женщины перестали ругаться, лишь вопрошали, почему мы так поступаем.
Молчун связал девушке руки за спиной. Он был в перчатках, чтобы не касаться ее кожи. Дрожа от страха, она спросила, куда ее уводят. Мне стало не по себе. Захотелось ей помочь. Я мог представить, каких ужасов она ожидает, наверняка проклиная тот день, когда попалась нам на глаза у «Темной лошадки».
– Ого! – едва слышно произнес Эльмо.
– Вот именно, – согласился Гоблин. – Мощно! Похоже, это дар не из простых.
Отряд вышел тем же путем, что и вошел. Мы с Гоблином прикрывали тыл. Эльмо мимоходом поймал мальчишку, добравшегося до храмовой кружки, и задал ему хорошую трепку.
Мне пришлось вправлять лишившемуся чувств воришке сломанную руку. Эльмо не любил проливать кровь.
Гоблин держался поближе ко мне. Эльмо собрал взвод. Молчун терпеливо сносил оскорбления от перепуганной девушки. Мы направились к лагерю. Со всех сторон на нас пялились испуганные горожане. Некоторые поплелись за нами.
Гоблин высматривал в толпе признаки агрессии, а потому не услышал того, что донеслось до моих ушей из храма. Если, конечно, возбужденное воображение не сыграло со мной злую шутку.
Что-то шаркнуло, затем топнуло и снова шаркнуло. Как будто человек волочил ногу по каменному полу.

– Счего ты взял, что мне почудилось? – возмутился я.
Мы с Гоблином подходили к «Темной лошадке». В лагере нас не ждали. Эльмо один разберется. А когда выяснится, что девушка из храма – не Тидэс Эльба, на него взвалят дальнейшие поиски.
– С того, что мне хорошо видно южное небо. – Гоблин указал рукой.
Вдалеке, футах в пятидесяти над городскими крышами, неспешно летел ковер. На нем сидели двое. Один – в узнаваемой черной шляпе с вислыми полями.
Значит, Хромой слетал в Утбанк, чтобы присмотреть за Одноглазым, а потом привез их с Третьим обратно. Не поверил, что Старик отослал Одноглазого лишь из-за его алчности.
– Вижу. Должно быть, моя нечистая совесть шутки шутит. Пойдем поднимем по кружке прекрасного эля господина Зораба в честь успешной операции.
– Как по мне, так рановато для эля, – ответил Гоблин. – Но за компанию отпраздную.
Мы вошли. Внутри «Темной лошадки» было так же безлюдно, как снаружи. Никто не пил и не рубился в тонк.
Даже за барной стойкой никто не стоял.
– Ни души, – заметил Гоблин. – Давай вернемся, когда…
Тут, словно из ниоткуда, возник Маркег Зораб.
– Приветствую, волшебник. Нам бы пивка. Непростая работенка выдалась, – сказал ему Гоблин.
Зораб достал кружки, не сводя с нас глаз.
– Поймали, кого искали? – нервно спросил он.
– Поймали. А тебе-то какое дело?
Зораб вскинул палец: «Подождите». Достав «секретный» денежный ящик, о местонахождении которого на самом деле не знал только слепой, он украдкой огляделся, открыл его и достал потрепанную карточную колоду.
– Это мои карты. – Те, что я отдал Причиндалу с приятелями. – Откуда они у тебя?
– Гоблин попросил хранить, пока вы не арестуете того, за кем вас послал Взятый.
Мы с Гоблином в недоумении уставились друг на друга.
– Ох, да дело-то вовсе не в картах.
Зораб дрожащими руками высыпал колоду на стол, опасливо поглядывая в сторону двери, словно ожидал вторжения ангела смерти.
– Ты ведь нас не выдал? – спросил Гоблин.
– А? Что? Нет! Никоим образом!
– Тогда почему здесь пусто? Из-за чего волнуешься?
– Все в лагере, потому и пусто, – сказал я. – А вот и ты. – Я нашел среди карт клочок пергамента.
Развернул.
Вгляделся.
Вздрогнул. Запрятанные вглубь воспоминания вырвались на поверхность.
– Гоблин, посмотри.
Колдун тоже содрогнулся.
– Я все правильно сделал? – пролепетал Зораб.
Я протянул ему серебряную монету:
– Правильней не бывает. – Я нашел и второй экземпляр. – Вот только… ты наверняка попросил переписчика снять еще одну копию. Она нам тоже нужна.
Зораб собрался отнекиваться, но одного взгляда на Гоблина хватило, чтобы промямлить:
– Придется подождать.
Я выложил на стойку еще одну монету и кривой черный нож. Ничего особенного в ноже не было, но вид у него был устрашающий.
Зораб сглотнул, кивнул и убежал.
– Быстро он сдался, – заметил Гоблин.
– У него наверняка больше одной копии.
– Хочешь забрать все?
– Пускай разойдутся по рукам. Может, и до Башни одна доберется.
– Тогда твоей ненаглядной снова придется переобучать нашего вонючего друга.
Меня передернуло. Мне и самому доводилось представать перед Оком. Госпожа вывернула бы меня наизнанку, если бы захотела. Таков был ее способ знакомства. Хромому же пришлось вынести нечто в сотни раз худшее, хоть и не смертельное. Он слишком полезен – особенно когда подчиняется Госпоже.
Вернулся Зораб. Протянул мне сложенный пергамент. Я убрал нож:
– Нам пора. Готовься к наплыву посетителей.
На полпути к лагерю мы встретили Крутого.
– Вот вы где! Капитан послал за вами. Хочет, чтобы Гоблин доложил Госпоже, мол, девчонка у нас, в целости и сохранности, – прежде чем ее заграбастает Хромой.
– Черт! – Гоблин оглянулся, задумавшись о побеге.
Он давненько не выходил на прямую связь с Башней и не слишком-то хотел повторять эту малоприятную процедуру.
– Это важно, – сказал я. – Иначе Капитан не заставлял бы тебя.
– Он хочет оповестить Госпожу. Не доверяет Хромому, – добавил Крутой.
– А кто ему доверяет? – сказал я. – Девчонка в самом деле Тидэс Эльба?
– Она этого не отрицает. Но утверждает, что не принадлежит ни к мятежникам, ни к воскресителям. Владеет какой-то девичьей магией, не более того.
– Костоправ, тебе никогда не казалось, что все знают больше, чем ты? – спросил Гоблин.
– Постоянно, с того самого дня, как я записался в эту убогую шайку. Крутой, возьми вот это и при первой возможности верни туда, где нашел.
Крутой взял пергамент:
– Это не тот, что я тебе давал.

Капитан встретил нас за столом. На одном из грубых стульев сидела Тидэс Эльба, руки и ноги – в легких оковах. Момент, когда она не могла поверить в происходящее, давно миновал. Еще ей надели ошейник, предназначенный для пленных чародеев. При попытке колдовать он причиняет нестерпимую боль.
Должно быть, Госпожа что-то разглядела в далеком будущем. Если эта девушка и пользовалась магией, то очень слабой; чему-то посерьезнее она научиться не успела.
Капитан скривился:
– Пили?
– По кружечке за успех, – ответил Гоблин.
– Рано праздновать. Свяжись с Госпожой. Расскажи ей все, прежде чем Хромой прознает, что девчонка у нас.
– Добро пожаловать на нашу грибную ферму, – сказал мне Гоблин.
– Костоправ, можешь идти, – буркнул Капитан.
– Еще чего. А что я в Анналы запишу?
Тот пожал плечами.
– Гоблин, пошевеливайся. Время уходит.
Гоблин помнил, как вступать в контакт с Башней, и сделал это мгновенно. Но опыт не избавил от боли. Колдун вскрикнул, упал и забился в судорогах. Встревоженный Капитан выскочил из-за стола, припал на колено, повернувшись спиной к девушке:
– Что с ним?
– Следите, чтобы язык не проглотил, – сказал я, а сам воспользовался моментом, чтобы сунуть свернутый в трубочку листок пергамента меж пригожих девичьих грудей, а заодно и оценить их упругость.
Девушка посмотрела мне в глаза, но ничего не сказала.
– Наверное, пробиться не может, – предположил я.
Госпожа ответила аккурат в тот момент, когда в штаб вломился Хромой, едва не сорвав с петель дверь.
Над Гоблином, чуть не опалив волосы Капитану, возникло пламенное кольцо в два фута диаметром. Из него выглянуло прекрасное лицо Госпожи. Наши взоры встретились. Она улыбнулась, и у меня подкосились ноги.
Припадок Гоблина прекратился. Хромой сразу притих.
Со всех сторон раздался шепот:
– Это она?
– Мы уверены, – ответил Капитан. – Приметы совпадают полностью.
Госпожа подмигнула мне. Мы с ней старые боевые товарищи. Однажды вместе разыскали и убили ее сестру.
Шепот:
– Правда она восхитительна?
Я кивнул. Гоблин с Капитаном тоже. Даже Хромой, все дальше распространявший свое зловоние, согласно опустил закрытое маской лицо. Тидэс Эльба была поистине восхитительна, особенно сейчас, когда, сама того не ведая, пользовалась природными, неподвластными ошейнику чарами.
– Как моя сестра. Двоюродная бабка этой девицы. Они похожи как две капли воды.
Значит, другая сестра. На ту, которую мы убили, Тидэс Эльба похожа лишь отчасти. Я открыл рот, чтобы задать вопрос, но этого не понадобилось. Наша нанимательница была сегодня весьма разговорчива.
– Мой муж был ее предком. Трахал все, что шевелится, включая всех моих сестер и почти всех женщин-Взятых. Но хватит об этом. Ей предстояло переспать с другим его потомком. А в их ребенка старый мерзавец собирался вселиться.
Хромой наверняка взял все это на заметку. Мы же стояли разинув рот. Все, кроме девушки. Госпожа говорила на неизвестном ей языке, и девушка не понимала ни слова.
Зато не сводила глаз с висящего в воздухе огненного кольца.
Она отрешилась от всего. Знала, куда ей предстоит отправиться.
Что-то промелькнуло между Госпожой и Хромым. Вонючий колдун поклонился. Подошел к девушке, взял за руку, поставил на ноги и толкнул к сломанной двери.
Мы лишь наблюдали, всем сердцем желая вмешаться, но понимая: если Госпожа говорит правду, Тидэс Эльба в самом деле угроза всему миру. Через нее может вернуться жуткая тварь, именуемая Властелином. Вне всякого сомнения, любой воскреситель был бы рад заполучить ее, чтобы поднять древнее зло из могилы. Эта девушка – помазанник Тьмы, о котором говорят пророчества.
Я оглянулся. Госпожи и след простыл. Финал вышел скомканным; мы сыграли в нем лишь второстепенные роли и стали свидетелями крошечного фрагмента большой истории. Но главным для Отряда было то, что мы выжили.
Мы вышли и проводили взглядом Хромого.
Он засунул девушку в мешок. Зашил его и накрепко привязал к ковру. Тидэс Эльба не сможет избежать уготованной ей участи, просто скатившись с ковра в пути. Взлет прошел коряво. Хромой казался взволнованным и недовольным. Ковер неровно полетел на запад.
У места стоянки ковра я встретил Крутого. Тот улыбнулся и показал большой палец:
– Он сразу заметил. Схватил бумажку, взглянул и аж подпрыгнул, будто его обухом огрели.
– Значит, понял намек.
Гоблин смотрел на запад. Выглядел колдун по-прежнему напуганным.
– Жаль терять такую красотку. Пойдем отыщем Эльмо и Одноглазого да закутим в «Темной лошадке». У Эльмо ведь есть карты?

4. Однажды: До́ма у некроманта

Карета остановилась у проема в невысоком частоколе. Каждый кол был усажен шипами из каленой стали, острия смазаны ядом. В десятке футов от проема, невидимый во тьме, смердел труп какого-то животного. Возница, впрочем, ничего не унюхал. Он принялся напевать сложную мелодию, сопровождая это дело причудливыми телодвижениями и взмахами дивного, похожего на растрепанную метелку из перьев предмета. Закончив, выждал пятнадцать секунд и погнал упряжку вперед.
Лошади нехотя повиновались.
– Нужно спешить, – снова и снова бормотал возница под нос. – У нее мало времени.
Однако, несмотря на спешку, он не забыл заново наложить на проезд смертоносные заклинания.
На поляне, что венчала холм, за частоколом стояла приземистая, покосившаяся несуразная постройка. Перед ней на пологом склоне росли редкие деревца, оставшиеся еще с тех времен, когда здесь никто не жил.
За постройкой подняли шум встревоженные прибытием кареты животные. Громче всех хрюкали свиньи.
Навстречу вознице выбежали два мастифа, дружелюбные, но молчаливые. Псы были лишены голоса.
– Ребятки, я ее привез. Теперь проверим, прав ли я был. Попробуем изменить мир.
Он осторожно вытащил девушку из кареты. Каждая потерянная минута могла поставить под угрозу успех всего предприятия, но возница сдерживался.
С девушкой он обходился аккуратно, но от нетерпения забыл загнать карету под навес и выпрячь лошадей. Никогда прежде он так не обращался с животными.
У порога он услышал отдаленный вопль – кажется, с небес, со стороны Сумрака. Мимо посеребренных лунным светом облаков пронеслось нечто большое, гораздо крупнее ночной птицы.
– Что за чертовщина?
Впрочем, ответ он знал. Один из Десяти. Колдун, порабощенный Властелином. Куда и зачем он отправился?
Возница задрожал. Дрожь усилилась, когда он предположил, что Взятый может охотиться за ним.
С чего бы? Ведь он всего лишь подобрал выброшенное тело, не нарушив никаких законов или обычаев. Выброшенное одним может быть подобрано другим, кому от этого будет толк.
Похитителю трупов хватило света спиртовок, чтобы без труда найти путь в подсобку. Спотыкаться, впрочем, было почти не обо что – он жил аскетично, храня в доме лишь необходимые для его тайных и опасных опытов вещи. Запретами властей он пренебрегал. Похищение трупа не противозаконно, однако нелицензированное колдовство карается смертью. А то, что он задумал теперь, грозит и кое-чем похуже.
Положив девушку на стол, он приступил к ритуалу.
Он практиковал некромантию и был настоящим мастером темных искусств. Чтобы стать величайшим мастером темных искусств, он должен преуспеть сегодня.

Девушка была неземной красоты. Некромант понимал это, даже несмотря на полное безразличие к женщинам. Портили ее лишь ссадины, полученные при спуске по сточной канаве. Тем не менее некроманта к ней не влекло. Если бы перед ним оказался труп столь же привлекательного юноши, разницы бы не было. Он вообще не испытывал сексуального возбуждения.
Он устал. Поездка в Сумрак, ловля трупа и возвращение измотали его и физически, и эмоционально. Но времени на отдых не было. Время – враг. Дашь ему фору, и никакие чары уже не вдохнут новую жизнь в это прекрасное тело.
Сперва нужно было остановить процесс разложения. На это ушли считаные минуты. Необходимая утварь и заклинания были под рукой.
Решив эту проблему, некромант полчаса обмывал девушку, обрабатывал ссадины и проверял наличие других повреждений. Он заключил, что не нашел бы лучшего пациента среди всех жителей Сумрака. При жизни эта девушка очень тщательно за собой ухаживала.
Беспокоило одно: совсем недавно на нее наложили серьезные чары. Остаточная магия покрывала покойницу, словно вторая кожа.
Мытье не входило в планы некроманта, но оказалось несложным и не заняло много времени.
Он взглянул на песочные часы. Отлично! Все шло гладко. В запасе оставался целый час, и некромант мог позволить себе дополнительные предосторожности.
Но вот все закончено. Осталось лишь ждать, когда подействуют заклинания, лекарства и алхимические снадобья.
На рассвете некромант собрался отдохнуть.
Но не успел он улечься, как вспомнил, что оставил у дома карету с лошадьми.

5. Давным-давно в далеких землях: Напуганная принцесса

Главный камергер склонился перед девочкой-женщиной, которая требовала, чтобы ее величали принцессой Бетдек. Это имя не было настоящим. В верхах Владычества никто не пользовался настоящими именами, особенно в присутствии наложниц Властелина. Камергер мог услышать, как какая-нибудь из сестер называла ее Криденс, но и это наверняка было ложным именем.
– Какие новости? – спросила принцесса.
– Плохие, о великая. Только плохие.
– Говори.
Бетдек сдержала гнев. Пусть ничтожный червяк думает, что завоюет ее расположение, если распластается пониже. Лиши его надежды, и он перестанет рьяно пресмыкаться перед ней. Его усилия дарят надежду и ей самой.
– Часовой у водосброса сообщил, что в означенный час поблизости стояла карета… – Главный камергер решил не искушать судьбу, упоминая сестру принцессы.
– Подробнее.
– Подробностей нет. Возможно, карета стояла там давно. Часовой выполнял обход, но не слышал, как она подъехала. Уловил всплеск, окликнул незнакомца. Карета сразу же укатила. Только поэтому стражник догадался, что она там стояла. Разглядеть ее в темноте было невозможно, я сам проверял.
– Значит, карета дожидалась, когда по желобу спустится моя сестра?
До такого главный камергер не додумался.
– Факты указывают на это, о великая.
Вот только ее сестра была уже мертва, когда… Или нет?
– Болванов, что должны были избавиться от нее, наказали?
– Нет, о великая, – осторожно ответил камергер.
Как же ему хотелось, чтобы это было не так! Девушка была еще жива, когда попала к ним в руки, но находилась под действием наркотиков. В соответствии с инструкцией использованная девственница была задушена.
– Но лишь потому, что у палача выходной. Я пошлю за ним.
– Не нужно. Так даже лучше. Пускай помучаются. В пыточную камеру их! Нужно узнать, не были ли они в сговоре с похитителем.
Главный камергер не сомневался, что никакого сговора не существовало, но промолчал. Такие сговоры были в Сумраке обычным делом, и ради своего же блага ему стоило принять эту версию как основную.
Для людей маленьких подобные истории всегда заканчивались плачевно.
Бетдек наслаждалась страхом главного камергера, пусть и не понимала, чем он вызван.
Быть может, это упоение страхом – последняя забава в ее жизни. Вероятно, и ей, и всем ее сестрам жить осталось недолго.
С каждым днем Властелин все безумнее. Это из-за мрачных пророчеств и бесконечных разговоров о кометах. Он, наверное, забыл, сколь многим обязан семейству Сеньяк.
– Камергер?
– Да, моя принцесса?
– Допроси всех охранников у всех ворот. Ночью мало кто выезжает из города.
– Как тебе будет угодно.
Это уже сделано. Но не нужно лишний раз сердить принцессу.
Бетдек жестом отпустила главного камергера. Тот поспешил уйти, а она задумалась, стоит ли поговорить с сестрами. Их это тоже касается. Но с момента происшествия прошло всего два часа. Ночь еще не закончилась. Пусть отдыхают.
Вдруг случится что-нибудь хорошее?
А вот беспокоить своего двоюродного деда, Взятого, известного под именем Ревун, она не стеснялась. Насколько помнила, тот никогда не спал.
Принцесса без труда заручилась помощью Ревуна. Она была его любимицей и притворялась, что тоже любит его, несмотря на мерзкий запах и леденящие кровь вопли.

Солнце просунуло сияющие пальцы сквозь занавески на восточных окнах. Главного камергера била дрожь. Докладывая, он запинался:
– Болваны, которые сбросили твою сестру в трубу, сначала задушили ее. Утверждают, что это стандартная процедура. Понятия не имеют, кто эта девушка. Их не предупредили, что не от всех нужно избавляться таким образом. Они категорически отрицают участие в каких-либо заговорах.
– Ты им веришь?
– Верю, о великая. Однако допрос уже близок к той стадии, когда они будут сочинять небылицы, которые, по их мнению, мы хотим услышать.
– Продолжай. Мне любопытно, чьи имена всплывут в этих небылицах.
– Как пожелаешь, о великая. – Главный камергер медленно попятился к выходу.
– Не задерживайся, камергер. Рано или поздно новости дойдут до его ушей.
Главный камергер обмочился.
– Ах, старый я болван! Чуть не забыл! Стражники у Нефритовых ворот сообщили, что в подходящее время пропустили карету. Внутри была девушка – по словам возницы, назвавшегося ее отцом, – пьяная. Подозрений у привратников не возникло.
– Их арестовали?
– Нет. Они выполняли свои обязанности и рассказали обо всем без утайки. Их арест ничего не даст. Они не могли ничего заподозрить.
Кто-то должен заплатить. Лучше другие, чем она, пусть на ней и не больше вины, чем на охранниках.
Во Владычестве была установлена самодержавная форма правления, однако опорой ее, о чем не задумывался даже сам Властелин, были солдаты. Они обеспечивали исполнение воли Властелина. Без солдат империя пришла бы в упадок, даже несмотря на могущественные чары, подвластные ее безумному правителю и Десяти Взятым. Не минуло бы и века, как границы Владычества можно было бы разглядеть из окна Благодатной башни Властелина.
– Понятно.
Она действительно понимала, в отличие от ее сумасшедшего повелителя, который все, кроме собственной персоны, считал иллюзорным. Он видел в себе бога во плоти. Мир и все в нем – его игрушки.
Неоспоримое могущество Властелина в конце концов обернется его погибелью. Бетдек была уверена, что эта погибель не за горами. История полнится империями и цивилизациями, чей срок однажды истек.
Любое начало предвещает конец, пусть и наступит он через многие века.
По империи уже ползут слухи о мятежниках, собирающихся под знамя некой Белой Розы где-то в Великом лесу.
Мысли о мрачном будущем не покидали Бетдек. Она осторожно начала к нему готовиться, подозревая, что сестры заняты тем же.
Но для того, чтобы пережить грядущие смутные времена, предстояло выпутаться из нынешней затруднительной ситуации.

6. Наши дни: Чуя опасность

У Капитана случился очередной приступ порядколюбия, и он ежедневно муштровал братьев с утра до ночи. В «Темной лошадке» было почти пусто. Все чересчур уставали, чтобы развлекаться. Меня встретил хмурый Маркег Зораб. Я показал ему монетку. У старины Костоправа забот было меньше, чем у остальных, – в последнее время лечить мне приходилось разве что грибок.
Гоблин и Масло играли в тонк с парнишкой, которого звали Умником. Этот Умник был в числе тех разгильдяев, которые раззадорили Капитана. То, что он вместо тренировки просиживал зад в трактире, намекало на его скорое отчисление из Отряда.
Зораб принес мне пива и забрал деньги. Я уселся на стул:
– Я тоже сыграю.
– Какими судьбами? – спросил Гоблин и сдал мне дрянные карты.
– Заняться нечем.
– Сходи в бесплатную лечебницу, найдешь чем.
– Нет предела совершенству, – заметил Масло, намекая на Капитана.
– Сам-то чего прохлаждаешься?
– Посвящаю нашего Умника в тонкости городской разведки.
– А у тебя какая отговорка? – спросил я Гоблина, с надеждой набирая новые карты.
– Такая же, как у тебя. Заняться нечем.
– Как обычно, – сказал я Умнику. – Зато других поучать горазд. Гоблин, а с подмастерьем кто заниматься будет?
– С Третьим-то? Старик опять отправил его с Одноглазым скотину считать.
Масло добавил:
– Капитана теперь хлебом не корми, дай поглумиться над Одноглазым. С тех самых пор, как Хромой у нас побывал. И чем эта какашка так разозлила Старика?
– Сам знаешь, – ответил я. – Ты же был с нами. Одноглазый попросту повел себя как Одноглазый. Хотел воспользоваться заданием, чтобы набить карман. И нас едва не угробил, включая Капитана. Вот так-то.
Гоблин осадил меня:
– Костоправ, не лезь в бутылку. Все обошлось. Твоя милашка нами довольна.
Я поспешил перевести разговор на другую тему:
– Дело в другом. Одноглазого ничто не учит.
Гоблин ласково произнес:
– Твоя очередь сдавать.
Я сдал:
– Так-то лучше. Может, я всегда буду сдавать?

– Костоправ, – раздался над моим правым плечом голос человека, который выглядел так, будто когда-то упал с высоченного уродливого дерева и сшиб по пути все ветки.
– Леденец?
Что третий по рангу брат в Отряде забыл в такой дыре?
– Капитан хочет отнять минутку твоего драгоценного времени.
Я переглянулся с Гоблином. Масло с Умником отвернулись в надежде, что их не узнают.
Раз Леденец добрался до меня так быстро, значит он вышел из лагеря, когда я был еще на полпути к «Темной лошадке».
Собрав выигрыш, я отдал колоду Гоблину. Выйдя на улицу, спросил:
– В чем дело?
– Узна́ешь, – ответил Леденец и не произнес больше ни слова.
Если не считать залежей глины, из которой получались прекрасные кирпичи, со строительными материалами в Алоэ было туго. Все постройки в лагере, включая стену, которой был обнесен город – по мнению Капитана, недостаточно высокую и прочную, – были глинобитными. Услада для глаз любителей коричневого цвета.
Жаркий ветер был достаточно силен, чтобы гнать по дорожкам листья и пыльных чертиков. Один мелкий вихрь кружил прямо напротив штаба. Я спросил Леденца:
– Это нормально?
– Не похоже. Он уже был тут, когда я пошел за тобой. Однако Молчун утверждает, что опасности нет.
В этот самый момент вихрь решил пересечь строевой плац, но рассеялся, не продвинувшись и на сотню футов.
Старик принял меня за своим массивным, грубо сколоченным столом. Жестом велел сесть напротив.
Я сел. Кроме нас и Леденца, внутри никого не было, но и Леденец быстро ретировался.
Капитан был настоящим человеком-горой, без капли жира в теле. Никто не помнил, как и почему его выбрали, но командир из него получился отменный. Отряд никогда не нес существенных потерь.
Откинувшись на неотесанном стуле, Капитан сложил руки домиком под подбородком. Уставился на меня. Все как обычно.
– Что случилось? – спросил я.
– Гоблин с Одноглазым не вели себя странно в последнее время?
– Если и вели, как это понять?
– Тут не поспоришь. Но все равно подумай.
Я подумал. Ответ остался прежним.
– Если не считать, что Одноглазый вдруг перестал врать, – добавил я.
Колдун-коротышка уже несколько недель не мухлевал в карты и не придумывал подпольных схем обогащения.
– Приму к сведению. Раз Одноглазый не врет, то наверняка он что-то задумал и не хочет привлекать внимания.
– Капитан?
Я взволновался. Если Старик берет официальный тон, значит он видит серьезную, требующую решения проблему.
– Я все думаю о визите Хромого. А ты его помнишь?
– Как такое забыть? У меня до сих пор кальсоны не отстирались.
– Вы хитро все обстряпали. Умело. Но до меня дошла правда. Что, если дойдет и до Хромого?
– А кто ему расскажет?
– Среди нас друзей у него нет, это верно. Но дело в другом. Тут и не нужен донос – твой план сам себя раскрывает.
– Ох…
Мне стало ясно, кто нас выдал. Я сам. Ведь я все записываю в Анналы. Старик изредка их почитывает.
– Сосредоточься. Хромой куда-то увозил Гоблина и Одноглазого. На два дня. И мы об этом забыли.
Я-то не забыл. Гоблин тоже вспомнил, когда я ему рассказал. Но он не помнил, что делал в эти два дня.
– Костоправ, не спускай с них глаз. Раз в деле замешан Хромой, жди подлянки. И другим передай, чтобы ни на секунду не оставляли этих двоих без присмотра.
– Заметят и разозлятся.
– Плевать. Может, хоть дурью перестанут маяться. Выполняй приказ.
Я в раздумьях вышел. Беседа с Капитаном выбила меня из колеи.
Что он задумал? Неужели правда волнуется за этих дураков и надеется, что слежка обуздает их непредсказуемый нрав?
Мы уже давно торчим в Алоэ. Одноглазый мог что-нибудь выкинуть просто от скуки.
Тут до меня дошло. Старик четко все выразил, а я пропустил мимо ушей. Одноглазый перестал вести себя как Одноглазый, и началось это после того, как Хромой улетел на своем ковре на запад.
По дороге в город ко мне прицепился Крутой:
– Отлыниваешь от дела? Заметил, что ты не заглянул в лазарет.
Об этом я и не подумал.
– Вдруг тебя там человек пятнадцать дожидаются?
– Разве что уставших от муштры симулянтов.
– Многие жалуются на головокружение.
– Не слышал таких жалоб. Ко мне приходят только с грибком, вошками и триппером. А в последнее время – только с грибком. У местных храмовых проституток никакой заразы нет. Если кто-то скажет, что у него триппер, я даже не взгляну. Пускай верещат, когда мочатся.
– В чем тебе, Костоправ, не откажешь, так это в безграничном человеколюбии.

Что-то было не так.
Крутой тоже это почувствовал:
– Мы в Алоэ или где? Куда народ подевался?
На улицах было почти безлюдно. Ветер – горячий, сухой и грязный – все усиливался. По дороге катились клочья сухой травы.
Я сбавил шаг и вынул нож, пожалев, что нет при мне оружия посерьезнее. Крутой отошел вправо, чтобы нас не смогли уложить одной атакой, и тоже обнажил нож.
Клубок травы едва не прилетел мне в грудь. Я дважды полоснул его и почувствовал себя как дурак. Но расслабляться было рано.
Ветер стих. Трава перестала летать. Возникли и тут же рассеялись пыльные вихри.
– Плевать, что там говорит Молчун. Я боюсь.
Крутой лишь фыркнул. Он был настроен на драку, а не на размышления.
– Чертовщина какая-то. Неспокойно мне, – пробурчал я.
– Просто ты не доверяешь Алоэ.
Золотые слова. Это чересчур приветливый город. На меня не бросаются из каждой подворотни. Люди искренне благодарят, когда я лечу их детей. Ценят спокойствие и порядок, которые принес им Отряд. Сообщают о любых злодеяниях.
По приказу Капитана наши бойцы работают в полях и на стройке – не для того, чтобы завоевать симпатию, а чтобы лишний раз не буянить.
– Ты прав, – признался я. – Чем дольше Госпожа оберегает нас от неприятностей, тем сильнее чувство, что мы вот-вот окунемся в дерьмо с головой. Всякие ужасы мерещатся.
Перед нами закружился и растаял пыльный вихрь. Крутой не обращал на такие мелочи внимания.
– Через пятьдесят шагов будешь в безопасности.
Все верно. Ровно столько оставалось до «Темной лошадки». Буквально рукой подать. А когда я расслабился, то увидел вокруг людей и понял, что на улице мы не одни.
Мы вошли в трактир. Мой час еще не пробил.
– Крутой, надо бы мне обзавестись каким-нибудь хобби.

В трактире не оказалось ни Гоблина, ни Одноглазого. Зато был наш третий колдун, Молчун. Играл в тонк на своем привычном месте. Ему составляли общество Масло, приятель Крутого, и Эльмо. Несколько солдат следили за игрой.
– Сержант, и ты сачкуешь? – спросил я Эльмо.
– В яблочко, черт побери. Старик совсем из ума выжил.
– Может, и его этот город допек.
– В смысле?
Крутой объяснил:
– У Костоправа мурашки по коже оттого, что в Алоэ все такие дружелюбные и приветливые.
– Он из тех, кто смотрит в зубы дареному коню, – кивнул Эльмо.
Облюбованное Одноглазым место, где проще мухлевать, было занято Причиндалом.
– Костоправ, садись, я выхожу. Устал проигрывать.
Вид у меня, наверное, был чересчур озабоченный. Молчун жестом показал, что готов подвинуться.
Я признался:
– Покоя не дает мысль о том, что грядут большие неприятности. Мне едва ли не хочется, чтобы они наконец начались.
– Совсем спятил, – заключил Эльмо. – Околесицу несет.
– Костоправ, много думать вредно, – добавил Масло.
Эльмо с ним согласился:
– Вот что с людьми делает образование. Ну, чего там Старик хочет?
– Беспокоится о Гоблине с Одноглазым. Думает, Хромой с ними что-то сотворил.
– С запада не было вестей? – спросил Эльмо.
– Нет.
Послания из Башни обычно передавались воздушными курьерами. В случае чрезвычайной важности – через Гоблина. Но после отбытия Хромого летучих ковров мы не видели.
– А из главного штаба?
Уже ближе. Депеши оттуда привозили конные гонцы.
– Нет никаких вестей. Смотри не сглазь. Я бы предпочел, чтобы о нас совсем забыли.
Молчун поддержал меня, подняв вверх большой палец, после чего сдал мне просто ужасные карты.
Колода пошла по столу. Делались ставки, забирались выигрыши. Завязался разговор о том о сем.
– Если бы я был Госпожой и хотел отправить Капитану тайное послание, то сделал бы это через Шепот, – сказал Эльмо.
– Тебе что-то известно?
– Просто мозгами шевелю.
Мы повернулись к Молчуну. Недовольный всеобщим вниманием, он жестами показал:
– Чую опасность. 
– И как я этого не понял? – буркнул я.
– Успокойся, – произнес Эльмо. – Тебе сдавать.
Он показал пальцем на дверь. Пришел Гоблин.

Низкорослый колдун втиснулся между Маслом и Эльмо. Сегодня он, как никогда, напоминал жабу.
– С севера надвигается сильная буря, – произнес он.
Масло сказал:
– Может, это от погоды всем не по себе.
– С севера? – удивился Эльмо. – Странно. В это время года здесь случаются бури?
– Примерно раз в пять лет. Да еще какие!
– Надвигается сильная буря, – повторил Гоблин. – Костоправ, у меня нарыв. Ты бы взглянул, а?
– Прямо здесь? – Я пил пиво с жареной курицей и старался поаккуратнее брать карты жирными пальцами.
– Приду завтра в приемные часы. Ты, главное, сам не забудь появиться.
Эльмо с Маслом нашли эту хохму смешной.
– Да я вкалываю больше всех в Отряде.
– Не знаю насчет «больше всех», но в число самых усердных шестисот пятидесяти человек ты входишь, – поддел меня Эльмо. – А теперь кончай жрать и ныть, играй по-человечески.
Но карточные богини по-прежнему не благоволили мне.
– Гоблин, сядешь вместо меня?
Колдун пробурчал что-то неразборчивое. Вид у него был смурной. Неужели нарыв так сильно болит?
Или у него что-то похуже?
Гоблин стар как сам мир. Кто знает, какая гадость могла к нему прицепиться.
– Тебе плохо? – спросил я.
– Нормально. Но с севера буря надвигается.
Масло перебил нас:
– Костоправ, бери карты. Надо снять с тебя шкуру, пока ты теплый.

После завтрака я открыл лазарет. Воздух был тяжелым, влажным и спертым. Один из тех дней, когда у всех плохое самочувствие, дурное настроение и никакого желания работать. Вскоре с севера подул резкий холодный ветер.
На осмотр пришли трое. Ни одного симулянта. Двое – с очагами фиолетового грибка на ногах. Каждый день он у кого-нибудь появляется. Откуда берется – никто не знает. Солдаты говорят, что перед возникновением пятен у них кружилась голова. Борная мазь с солью избавляет от грибка за три втирания.
Эта напасть постигла не только Отряд. Для местных врачей грибок тоже стал сюрпризом. Однако он не был опасен, и повторных заражений не случалось.
Гоблин появился, когда я уже устал его ждать. Он был явно не в своей тарелке. Непривычно для него. Я осматривал и лечил его уже много лет. Ему нечего было стесняться.
– Что-то ты на себя не похож.
– Не знаю… Думаю, со мной что-то сделали.
– Ты говорил про нарыв?
Гоблин начал что-то бурчать о себе в третьем лице на два голоса. Я перебил его:
– Кончай придуриваться, коротышка. Раздевайся.
Он заткнулся. Разделся. Его бледную одутловатую тушку едва ли можно было назвать магнитом для девушек.
Нарыв был на пузе, справа от пупка. Диаметром полтора дюйма, округлый, гнойный и вонючий, но без признаков гангрены. Чем-то похожий на мишень: внешний круг ярко-красный, с признаками воспаления, средний – черный, а посередине – гнойная головка в треть дюйма диаметром.
– И давно ты с этим ходишь?
– Давненько. Сначала был обычный прыщик. Я его выдавил. Он снова вырос. А теперь стал вот таким.
– Похоже на паучий укус. – В здешних зарослях водились весьма злобные пауки-отшельники. – Сейчас почищу и проверю. Магией пытался лечить?
– Замедлил рост да зуд унял, но вывести эту дрянь не получилось.
– Забирайся.
Я уложил его на операционный стол и достал скальпель. Удалил гной и омертвевшие ткани, продезинфицировал ранку чистым спиртом. Одну унцию для тела, две – для души. Гоблин сильно орал, и пришлось дать ему еще две. Затем я положил в ранку кусочек серы и капнул серной кислоты. Промыл и уже собрался закрыть свежим лишайником, когда заметил в глубине черную точку.
– Не дергайся. Я что-то нашел. – С помощью скальпеля и пинцета я извлек вероятную причину воспаления.
Перебинтовав рану, я выдал Гоблину еще две унции медицинского спирта.
– Садись. Видишь? Вот это было в ране.
Гоблин скривился:
– Едва разглядишь.
– Мог ты о шип уколоться или занозу посадить?
– От занозы такого не бывает. Дай-ка пробирку, положу туда эту хреновину.
– Приходи завтра утром. А пока попробуй разузнать, что это. Кстати, у тебя прыщик не после поездки с Хромым появился?
Гоблин нахмурился:
– На что намекаешь?
– Капитан подозревает, что с тобой и Одноглазым что-то неладно.
– Из-за Хромого?
– Да. В первую очередь, конечно, с Одноглазым. Он странно себя ведет.
– Как это?
– Мухлевать перестал.
– Твою же мать!.. И правда! Он не мухлевал с тех пор, как… как задумал налет на храм Оккупоа. Проклятье! Кажется, лекарство начинает действовать. Надо повязать засранца и допросить под гипнозом.
– Неплохая мысль.
Я подумал, что самого Гоблина неплохо бы отвести в «Темную лошадку», чтобы там над ним поработал Молчун, но тут вмешалась погода.
Северный ветер превратился в настоящий ураган. Раскатился гром. Запахло грозой.
– Пойду отосплюсь. Глядишь, и буря уляжется, – сказал Гоблин и принял очередную дозу «лекарства».
– Пожалуй, пропишу и себе алкогольно-постельный режим.

Небесные владыки устроили жестокую сечу. Двери и ставни тряслись, дождь хлестал по крыше лазарета. С порога текло. После бури понадобится серьезный ремонт. Стоит отвалиться штукатурке – и глинобитные стены быстро придут в негодность. Крыша тоже начала протекать.
Взбодрившись «лекарством», я решил вернуться в «Темную лошадку».
Но тут дверь резко распахнулась и в лазарет ворвался Капитан. Даже ему не хватило сил закрыть дверь против ветра, и я был вынужден помочь.
Внутрь летели градины размером с голубиное яйцо и били больно.
Старик разразился несвойственными ему проклятиями. Затем уже спокойнее произнес:
– Что за чертовщина? Лето на дворе!
– Местные говорят, такое случается раз в пять лет. Гоблин тоже еще вчера предсказал.
– А он откуда узнал?
– Без понятия. Думаю, могло быть и хуже.
Капитан посмотрел на меня с пристрастием:
– Нам месяц понадобится, чтобы все восстановить.
– Ты чего-то хотел?
– Два «чего-то». Во-первых, доклад о Гоблине. Во-вторых, лекарства от этой фиолетовой фигни. – Он закатал правую штанину. – Быстро разрослось. Вчера только чесалось, а сегодня вот.
– Снимай штаны.
Он подчинился:
– Так что там с Гоблином?
– Сперва я решил, что его паук цапнул. Когда обработал рану, заметил крошечную черную соринку, вроде занозы. Гоблин сам ее проверит. Залезай на стол. Не шевелись, пока мазь не засохнет. Голова не кружится?
– Кружится. Откуда знаешь?
– Все, у кого этот грибок, жалуются на головокружение.
– У городских он тоже бывает?
– Бывает. Лечатся точно так же.
– Кажется, помогает. Зуд как рукой сняло.
Гром загремел с новой силой. Здание встряхнуло. Град забарабанил по крыше, пробив новые дыры.
Капитан заворчал:
– Еще паводка нам не хватало. Беда. Пришлю к тебе Одноглазого. Осмотри его как следует. Ясно?
– Что искать?
– Поймешь, когда увидишь. Если увидишь.
Воздух был переполнен влагой. Мазь на ноге Капитана отказывалась подсыхать. Он сел и потыкал ее пальцем:
– Вся эта вода отвлекает нас от дела.
Снова гром. За окном ослепительно сверкнули молнии. Эпический потоп и не думал прекращаться.

Кругом грязь. Под ногами ничего не увидишь из-за расходящейся волнами воды. Казалось, лагерные постройки тают. Те, которые не успели подновить, больше не пригодны для жилья.
Ветер не ослаб, но стал суше. Хоть какое-то облегчение.
Ни в лагере, ни в городе никто не погиб. Несколько человек пострадали. А вот многим зданиям был причинен непоправимый ущерб. Жители в отчаянии спасали хоть какие-то пожитки.
Местные утверждали, что в этот раз их защитили боги. Раньше бури бывали куда разрушительнее.
Объявился Одноглазый. Выглядел он так, будто хотел перещеголять саму смерть. Третьего он оставил на свиноферме. Одноглазый сказал, что буря застала Третьего в открытом поле и его сильно побило градом.
Чернокожего уродца в вонючей шляпе потащили ко мне в лазарет. Он сопротивлялся и верещал, что не хочет меня видеть.
Лазарет отремонтировали после столовой. Такие уж приоритеты.
– Раздевайся, – приказал я.
– И не подумаю! Костоправ, какого черта?!
– Господа, помогите нашему брату разоблачиться. Только не забудьте потом помыть руки.
Одноглазый был нечистоплотен. Носил одежду, пока та не превращалась в труху или пока не добывал обновку путем кражи. В его нынешнем одеянии могла скрываться какая угодно зараза.
Леденец снял с него шляпу. Одноглазый попытался врезать сержанту по шарам, но тот в ответ двинул ему кулаком в солнечное сплетение.
Одноглазый завизжал, как брошенная в костер девочка. Все замерли. Колдун осел на пол.
Черт побери!
– Господа, продолжайте.
Господа закончили его раздевать, стараясь не причинить лишних увечий. Сам Одноглазый больше никого не провоцировал.
Пришел Гоблин. Он мог мне пригодиться.
– Вставай, шмакодявка. Леденец, надо положить его на стол.
Одноглазого подняли и уложили.
– Боги! – вырвалось у кого-то.
Из-за фиолетовых ног колдуна? Или из-за запаха? Удар Леденца сорвал с живота Одноглазого заскорузлую тряпку, открыв мерзкого вида рану.
– Прежде чем копаться в нем, надо бы его усыпить. Гоблин?
– Ничего не могу предложить.
Я попросил его принести нужные для сонного снадобья ингредиенты, замешал их в сладкое инжирное вино. Пока я возился, Одноглазый очухался. Вернулся к нему и привычный гонор. Пришлось силой вливать в коротышку пойло.
Наконец Гоблин объявил:
– Уснул.
– Можете идти. Он продрыхнет несколько часов, а когда очухается, у него не будет сил брыкаться.
Леденец с ребятами удалились. Кто-то предложил сжечь шмотки Одноглазого, в которых могли водиться и вши, и кое-что похуже.
– Это перебор, – сказал я. – Просто выстирайте.
Появился Капитан, с головы до ног в грязи. Он работал наравне со всеми.
– Ну что здесь у тебя, Костоправ?
– Пока лишь худший случай заражения фиолетовым грибом. Обе ноги от ступней до бедер. В некоторых местах цвет уже серо-зеленый. Полагаю, Одноглазый специально скрывал заражение.
– С него началось?
– Похоже на то. Подумываю, не оставить ли все как есть: неплохо бы узнать полный цикл болезни. – Я соскоблил часть посеревшего грибка, чтобы взглянуть на то, что под ним.
– А что за рана на животе?
– Как у Гоблина, только глубже и запущенней. Выглядит и пахнет так же. Быстро не вылечишь.
– А сам он не лечился.
И это странно. Одноглазый – мой помощник в медицинских делах. Ему следовало бы лучше за собой следить.
– Узнаем причину, когда очнется.
– Оставляю его тебе. Мы с Гоблином перекинемся парой словечек.
Ух! Бедняга Гоблин!
Я достал несколько пробирок. В одну положил образец гноя, в другие – соскобы грибка. Прочистил рану Одноглазого и нашел похожую на занозу соринку.
– Так-так. Опять то же самое.
Задушевный разговор прекратился, к нескрываемой радости Гоблина. Он смахивал на ребенка, избежавшего наказания розгами. Капитан осмотрел рану Одноглазого:
– Сможешь остановить заражение?
– Смогу, если Одноглазый сам его не запустит.
Капитан повернулся к Гоблину:
– Если твой дружок откинет копыта, тебя вместе с ним зарою.
Он вышел.
Я взглянул на Гоблина:
– Ничего себе!
– Да, он здорово разошелся.
– Был повод?
– У Старика просто нет чувства юмора.
– Откуда ему взяться, когда вокруг бедокуры, вроде вас с Одноглазым. Так-то он не прочь пошутить. – (Гоблина мое замечание не обрадовало.) – Узнал что-нибудь о штуковине, которую я из тебя вытащил?
– Это жвало ядовитого паука. Не паука-отшельника. Заражение – отвлекающий ход. На жвало было наложено заклинание. Ты испортил его, когда убедил меня, что мы с Одноглазым два дня пропадали. Но жвало продолжало меня травить, пока ты его не вытащил.
– Кое-что проясняется. Заклинание должно было заставить тебя что-то сделать?
– Не знаю. Можем спросить Одноглазого. Он был заколдован дольше моего.
Не слишком обнадеживающе. Такое чувство, нас всех дергают за ниточки.
– Гоблин, если взглянуть со стороны, похоже это на работу Хромого?
Обычно Хромой решает проблемы открыто, с присущим ему размахом. А такой хитрый способ не в его духе.
– Насколько хорошо мы его знаем? Не то чтобы очень. Но кому еще может быть выгоден этот трюк со жвалами? После битвы при Чарах – никому. Разве что Шепот…
Ой-ой!
Несколько лет назад на лесной полянке мы с Вороном устроили засаду и взяли в плен Шепот, большую шишку у мятежников. Потом она вошла в число Взятых и стала военным губернатором Госпожи на востоке.
На той полянке присутствовал еще один человек. Взятый, переметнувшийся на сторону врага. Хромой. Ох и дорого же он заплатил за свою измену!
– Наверное, он мог бы до такого додуматься, – продолжал Гоблин. – Он вряд ли показал нам все, на что способен. Одно не вызывает сомнений: с тех пор как мы нашли ту записку, ему лучше не делать ничего, что привлечет внимание Госпожи.
Я выдохнул. С Одноглазым я закончил.
Гоблин не унимался:
– Мы не знаем наверняка, что Хромой глуп. Просто при такой силище, как у него, можно и без ума обходиться.
– Пожалуй. – Я вовсе не был в этом уверен.
Гоблин фыркнул:
– Черт побери, Костоправ! Опять ты слишком много думаешь!

Шли дни, а с ними – работа. Старик отрядил на восстановление лагеря лишь двести солдат. Сам он вопреки обыкновению постоянно был раздражен. Мало спал. Кое-кто, включая меня, теперь подрабатывал в городе. Остальные отлавливали в округе разбежавшийся скот, собирали то, что осталось от урожая, и сажали скороспелые растения, чтобы и Отряд, и Алоэ избежали голодной зимы.
Гоблин продержал Одноглазого без сознания пять дней.
Обычно эти двое собачились, как заклятые враги, но друг без друга они не могли жить.
У меня было предчувствие. Смутное, но все же предчувствие.
Ссоры всегда затевал Одноглазый. Однако с тех пор, как Хромой убрался из города, они с Гоблином ни разу не сцепились. На это обратил внимание только Капитан.
Будучи одним из немногих образованных братьев Отряда, я занимался физическим трудом лишь по необходимости. Не брал в руки лопату или мотыгу. Но я искренне сочувствовал кузнецам, оружейникам, плотникам и Молчуну. Тот вкалывал до седьмого пота, стараясь как можно скорее отвести воду с полей.
Во влажной среде процветал фиолетовый грибок. Ко мне приходили десятки людей. Запасы борной кислоты иссякали.

На седьмой день ликвидации последствий бури я наконец добрался до «Темной лошадки». Так вымотался, что не знал, найду ли силы вернуться в лагерь.
– Костоправ? – Зораб удивился, увидев меня.
Кроме него, в трактире никого не было. Он сидел за стойкой, освещенной одной тусклой лампой.
– Черт побери! Не думал, что здесь будет пусто.
– Я тоже. Ждал, что люди придут заливать свои печали. Но у всех проснулась сознательность. Даже у меня. Я так устаю за день, что даже притворяться не могу. Чего тебе? – Он сполз с табурета и зашел за стойку. – Пива, чего же еще. Вы, ребята, только пиво и хлещете.
Он достал кувшин. Я положил на стойку монету. Он отодвинул ее:
– Не надо. – Зораб налил кружку себе, вышел из-за стойки. – Это вы во всем виноваты.
– Мы? Почему?
– Этот ваш Отряд… Вы с таким усердием стараетесь все исправить, что и местные, следуя вашему примеру, вкалывают, вместо того чтобы топить горе в кружке и грозить кулаками богам.
– На богов надейся, а сам не плошай.
– Верно. Но, как по мне, вы подаете плохой пример.
– Извини, Маркег. Пойду-ка я, пока не вырубился.
– Постой.
Я ждал, облокотившись на стойку, пока трактирщик терзался размышлениями.
Маркег Зораб не всегда был трактирщиком. У этого здоровяка хватало шрамов. Его «вчера» и «сегодня» вечно были на ножах.
Он хотел что-то мне рассказать. Лучше сделать это сейчас добровольно, чем потом, перед куда менее дружелюбными людьми.
– Костоправ, ваши ребята не делали мне зла. Да и для Алоэ вы – благо. Во многом незаслуженное.
– Мы миротворцы. Стражи порядка. Это наша обязанность. Где мы, там процветание. – Я удивился собственному сарказму.
– Многие этого не замечают. А некоторым это не нравится.
– Гм?..
– Есть люди, которые хотят вам отомстить за ту девицу из храма.
– Вот как?
Меня удивляло, что нам до сих пор не отомстили. Семьи у девушки не было, но недовольство вызывает сам факт нашего вторжения в храм.
– Меня просили шпионить за вами, – сказал Зораб.
– Шпионь сколько угодно, если так будет безопаснее для тебя.
– Проклятье! Хочешь сделать меня двойным агентом?
Волей-неволей, сам того не ведая, Зораб все равно им станет. Все, что мы скажем в его присутствии, будет лапшой для мятежных ушей.
– Нас это не волнует. Мы ни от кого не таимся. Так было с незапамятных времен и до сей поры работало безотказно.
Сам-то я в это верю? Отчасти. Я редко об этом задумывался.
Зораб решился:
– Есть еще кое-что.

– Мне нужны распорки для глаз, – сказал я Молчуну. – Не знаю, как вообще сюда дошел.
Я преувеличивал. Обходиться без сна – одно из главных солдатских умений.
Одноглазый был едва-едва, но в сознании. Нужно было приглядывать, чтобы этот мелкий кусок дерьма чего-нибудь не выкинул.
Я рассказал Капитану о беседе с Зорабом.
– Действуем самостоятельно, – коротко ответил Старик.
Затем попросил меня присмотреть за Одноглазым. Я почувствовал, что новости обрадовали Капитана.
Молчун с Гоблином хотели погрузить Одноглазого в гипнотический сон. Молчун пробовал этот метод на Гоблине, но безрезультатно. С Одноглазым могло получиться.
– Что сказал Капитан? – шепотом спросил Гоблин.
– Я раздобыл подтверждение, что против нас готовится заговор. Помощи ждать не от кого.
Гоблин кольнул Одноглазого булавкой. Тот не отреагировал.
– Как это понимать?
– В деле может быть замешана Шепот. И Хромой. Мятежнику по имени Ядро Баллисты еще прошлой осенью приказано нас уничтожить. Он двоюродный брат Шепот. Возможно, стоит послать весточку в Башню.
– Где ты все это разнюхал?
– В городе. Слухи расползаются.
– Насколько достоверные?
– Может, вообще недостоверные. Но если задуматься… Где вы пропадали два дня? С чем вернулись? Хромой даром времени не терял. Он выполнял распоряжение Госпожи, но одновременно и под нас копал. Заколдовал вас с Одноглазым, чтобы не смогли связаться с Башней. А если бы попытались, он бы сразу узнал. Так?
Гоблин снова кольнул Одноглазого.
– Наверное.
– Предположим, он увез вас специально, чтобы подорвать наше к вам доверие. Заставить нас действовать с осторожностью. Но в случае Одноглазого было и еще кое-что.
Если бы в Отряде все относились к гигиене так же, как Хромой, фиолетовый грибок надолго вывел бы нас из строя.
– Понятно. Звать мамочку нельзя, к Шепот обращаться нельзя, посылать связного в Башню нельзя. Молчун, ты готов?
Тот кивнул.
Я сказал:
– Думаю, Шепот с Хромым решили сделать Ядро Баллисты орудием своей мести. А сами будут сидеть и прикидываться, что они ни при чем. Ведь помощи мы не просили. Только сперва уберут Ядро.
– Это значит, что Шепот замешана по самые уши. Костоправ, в твоей бочке меда лишь одна ложка дегтя. Тот клочок пергамента. Хромому позарез нужно будет его вернуть. Эта записка – его приговор. Одноглазый? Просыпайся, дорогуша, сколько можно дрыхнуть.
Копию записки я засунул под рубашку Тидэс Эльбы, прежде чем отправить девчонку с Хромым в Башню. Возможно, Госпожа уже установила за Взятым слежку. Но пока Гоблин с Одноглазым под подозрением, я об этом не упоминаю.
– Ядро Баллисты уже где-то поблизости. Вообще-то, он должен был напасть, пока мы очухивались после бури, – объяснил я.
Мятежники знали заранее о наступлении плохой погоды, но и сами пострадали от нее. Нападение запаздывает более чем на неделю.
Гоблин с Молчуном жестами приказали мне замолчать. Вдруг и у стен есть уши?
Войско Ядра не собралось в назначенное время в назначенном месте. Почему – Зораб не знал. Вероятно, случилось нечто непредвиденное.
А от непредвиденного не застрахованы даже злодеи.
Одноглазый открыл глаз. Колдун выглядел отдохнувшим, свежим, расслабленным. Он с охотой поддержал разговор. Его ответы, впрочем, были не полезнее гоблинских.
Гоблин расспрашивал его и так и сяк. Безрезультатно.
– Над ним поработали усерднее, чем надо мной, – сокрушенно заявил он.
– Возможно, дело в темпераменте. Оставим его под гипнозом?
Молчун жестами сказал что-то о Третьем.
Гоблин кивнул и начал разговор о пауках. Одноглазого эти восьмилапые создания интересовали только в качестве проклятия, которое можно было наслать на врага. Гоблин жестами объяснился с Молчуном, потом сказал мне:
– Нужно выйти.
Снаружи было темно. Небо было безоблачным и безлунным; звезды заполонили его сияющим потоком. Гоблин прошептал:
– Одноглазый почувствует, что меня нет рядом, чтобы его защитить.
Значит, Молчун решил напустить на Одноглазого фантомных пауков.
– Костоправ, твоя помощь больше не нужна. Поди займись любовью с койкой.
– Не спеши, – раздался голос Капитана.
Отлично. Он вернулся и решил, что я до конца жизни обойдусь без сна.
– Капитан?
– Какие успехи?
– Никаких, – ответил Гоблин. – Мы собирались…
– Заканчивайте здесь. Появились более важные дела. Костоправ, говоришь, этот Ядро Баллисты нападет с севера?
– Так точно. Он задерживается.
– Гоблин, кто из вас умеет управляться с дикими животными?
– Все.
– А кто лучше всех? Хочу послать птичку на поиски этой легендарной повстанческой армии, о которой заявил Костоправ. Нужно узнать, где она и насколько пострадала от бури.
– Тогда тебе нужен Молчун.
– Приведи его.
– Сделаю. – Гоблин скрылся в лазарете.
Капитан обратился ко мне:
– Сдается, твой информатор, сам того не зная, ввел тебя в заблуждение.
В лазарете раздался вопль Гоблина. Мы с Капитаном поспешили внутрь.
Одноглазому удалось освободить руку. Он ударил Гоблина и принялся колдовать.
Старик треснул Одноглазого по макушке, обошел спереди, чтобы колдун видел, с кем имеет дело, и зажал ему рот вместе с носом.
Одноглазый отключился. Капитан приказал:
– Суньте его в бочку из-под соленых огурцов, не выливая рассола. Костоправ, помоги Гоблину и иди спать. Молчун, а ты за мной.
«И что на него нашло? Обычно он не вмешивается», – подумал я.
Гоблин заметил, что бочка с рассолом – неплохая лечебница.
Упаковав Одноглазого в подходящую тару, мы заколотили крышку и отправились по койкам.

Утром я проснулся как будто с похмелья. В лазарете ждали приема добрых тридцать солдат. Четырнадцать – с ранней стадией фиолетового грибка. Слух об Одноглазом быстро разлетелся по лагерю. Говорили, что он будет сидеть в бочке из-под огурцов, пока мы не найдем лекарства от запущенной формы одолевшей его хвори.
Были на приеме братья с ушибами и ссадинами, двое – с сильной простудой, один – с траншейной стопой из-за длительного пребывания в холодной воде. Остальные – симулянты.
Пришел приказ о строевом смотре и начале тактических занятий. Поговаривали, что Старик собирается атаковать, как только узнает местонахождение Ядра Баллисты.
Сомнительный план. После битвы при Чарах мы ни разу не побывали в серьезном деле. А в той резне участвовало меньше половины нынешнего Черного Отряда.
Последним пациентом оказался Эльмо. Работал неисправным молотком и сломал мизинец на левой руке. Я спросил, что задумал Старик.
– Костоправ, такие вопросы задавай лично ему. Мне известно лишь, что у нас день на сборы. Завтра выступаем против миллиона чокнутых мятежников.
Наш бравый сержант умел недоговаривать. Так легче мотивировать солдат и держать их в повышенной боевой готовности. На каждого из них приходилось тридцать-сорок врагов.
Я же прочитал между строк еще кое-что. Нужно было это проверить.
Закончив прием, я отправился узнать, не нужна ли еще кому-то моя помощь. Зря. Надо было остаться в лазарете и приготовиться к походу. Погрузить медицинские принадлежности в фургоны и тщательно все перепроверить.
В лагере кипела деятельность. Никто не скрывался, и любой шпион мог легко все увидеть. Солдаты тренировались. Лучники проверяли луки и тетивы. На телеги грузили провизию. Конюхи осматривали подковы у лошадей. Возницы чинили уздечки, хомуты, шлеи и постромки. Колесники и тележники проверяли исправность повозок. Около сотни солдат продолжали восстанавливать лагерь. Разобрав непригодные для жилья постройки, они укрепляли кирпичами внешнюю стену.
Фургонов было чересчур много. Старик нанял в городе еще сорок, с двумя ездовыми на каждый, рассчитывая, что среди этих людей окажутся шпионы.
А вот и он, легок на помине.
– Готов выступать, Костоправ?
– Почти, Капитан.
– Хорошо. Закати-ка нашего огурчика в штаб и оставь у своего стола.
У стола, за которым я должен был вести Анналы, но которым пользовался от силы четверть моего свободного времени, предпочитая уединяться в лазарете.
– Черт! Я ведь оставил там Анналы! В бурю…
– Они целы. Лежат себе в водонепроницаемом чехле. Скажи спасибо писарям, когда прикатишь бочку. А пока у тебя есть заботы поважнее.

Заточая Одноглазого в бочку, мы забыли заткнуть ему рот. Пока я транспортировал его в штаб, пришлось выслушать немало «лестных» слов. Пропихнув бочку в дверной проем, я закатил ее в мой уголок. Недомерок, должно быть, забыл, что лишь благодаря моей заботе не бултыхается в рассоле, рискуя захлебнуться. А то ведь была у братьев идея добавить в емкость десяток галлонов.
Один из писарей спросил:
– Сударь, может, ты ее под стол задвинешь, чтобы проход не загораживать?
– Не влезет.
– А если закатить? Давай помогу.
Вместе у нас получилось. Я надеялся, что Старик все рассчитал. Его предшественники пробовали разные методы, но так и не преуспели в укрощении Одноглазого.
Мне было вовсе не жаль вредного коротышку. Сам виноват.
– А что с моими бумагами?
– Не волнуйся.
– Но… – Мой рабочий стол, как всегда, пребывал в беспорядке.
– Лучше собери передвижной лазарет. Конные разведчики скоро отправятся.
Разумно. У меня осталось мало времени на сборы.
– Но…
Не дав договорить, меня буквально вытолкали из штаба.

В лазарет ворвался солдат. Придержал дверь, и еще двое внесли носилки.
– Вашу мамашу! – Я успел собраться, и для ампутации или другой серьезной операции пришлось бы доставать из фургона вещи. – В чем дело?
За носилками вошли Молчун с Гоблином. Человек-жаба объяснил:
– Третий. Нужно привести его в чувство, чтобы расспросить.
Солдаты поспешили смыться. Никто не хотел связываться с колдунами. Носилки опустили на пол, а мне необходимо было переложить пациента на стол.
– Чего ждем, ребятки? Поднимаем! Что с ним?
– Неудачная попытка самоубийства, осложненная чрезвычайной глупостью и безответственным отношением к гигиене, – ответил Гоблин.
Я заметил порезы на запястьях. Поперечные, неглубокие. От тупого ножа. Третий явно не был тверд в своем решении свести счеты с жизнью.
– Надо его привязать.
Пока колдуны этим занимались, а я готовил нюхательную соль, появился Капитан:
– А почему он в одежде?
Я нахмурился.
– Одноглазого с Гоблином ты раздевал, – заметил Капитан.
В одном случае у меня было достаточно помощников, а в другом – пациент разделся добровольно.
– Как прикажешь. Ребята, развяжите его.
Раздев Третьего, мы снова его привязали.
Я осмотрел парня. Ничего подозрительного, если не считать запущенного фиолетового грибка и целого стада вшей. Вонял он не меньше Одноглазого, хотя сходных язв на теле не было.
– Зачем он себя порезал? – спросил Капитан.
Я протянул ему нюхательную соль:
– Сам спроси.
Я принялся обрабатывать пораженные грибком участки кожи.
– Пускай его потом хорошенько вымоют.
Соль привела Третьего в чувство. Старик ускорил процесс, похлопав его по щекам:
– Сколько пальцев, пацан?
– Сри?
– Почти правильно. Расспросите его и дайте мне знать, когда закончите. Нужно проверить, ушел ли передовой отряд.
– Значит, все-таки выступаем, – пробормотал я под нос.
– Ходит слух, что никакого Ядра Баллисты нет и все это – учения, – сказал Гоблин.
– Вот как? А я слышал, что сама Госпожа идет к нам на помощь.
Гоблин ухмыльнулся Молчуну:
– Наш дружок, должно быть, надеется на перепихон!
– Допрашивай пацана, маломерок.
– Ой, какие мы обидчивые!
Иногда они меня просто бесят. Половину вопросов я пропустил мимо ушей. Однако о том, чем занимался Одноглазый во время своей отлучки, я выслушал внимательно.
Меня не удивило, что колдун то и дело оставлял Третьего в одиночестве и не участвовал в пересчете скота. Он был ленив до мозга костей и прикладывал усилия лишь для того, чтобы не сдохнуть.
Третий подозревал, что у Одноглазого есть какой-то план. Сказал, что колдун беспрестанно жаловался, что находится вдалеке от лагеря.
– Вот только он не жаловался, как обычно, на отсутствие женщин, пива или невозможность играть в тонк, – сообщил по-прежнему вялый Третий. – Просто говорил, что должен быть в лагере, и терялся, когда я спрашивал почему.
– Откуда взялись вихри? – спросил я, ко всеобщему недоумению. – Ну, эти мелкие пыльные чертики?
– Я таких прежде не видел. Да и для этих слишком сыро.
Молчун помотал головой и показал что-то жестами. Гоблин перевел:
– Тут везде травостой, в таких краях пыльных бурь не бывает.
Возможно, Молчун прав и вихри действительно не представляют угрозы. Опять я отвлекаюсь на чепуху.
– Ладно, продолжим наше грязное дело.
Эти плуты так и сяк пытались найти подход к парню, но толку не добились. Он не сообщил ничего, о чем мы и так не знали. Судя по всему, Одноглазый что-то замышлял.
Я вымыл Третьего, намазал мазью и забинтовал. Сражение ему придется пропустить. Шум снаружи оповестил о том, что в поход выступают основные силы. У меня оставались считаные минуты.
– А зачем ты пытался покончить с собой?
Третий опешил. Затем нахмурил лоб:
– Ничего я не пытался.
Я поднял его руку и показал жуткие порезы.
– Свиновод сказал, что это твоя работа, – пояснил Гоблин. – Правда, сам он ничего не видел.
Наступила тишина. Всех осенила одна и та же зловещая догадка.
Одноглазый?
Разорались ездовые из моего обоза: мне следует пошевелить жирной задницей, если не хочу идти пешком.

Мы преодолели каких-то девять миль. Вечером ко мне заявился десяток солдат, почти все с мозолями. Капитан с важным видом расхаживал по лагерю, выслушивал доклады. Когда Старик добрался до меня, солдаты забеспокоились, что он может ужесточить требования к физической подготовке.
Предстоящие военные действия их не волновали. А вот усиленная муштра – еще как.
В этом была вина Старика. Он убедил солдат, что те неуязвимы. Это стало для них прописной истиной, и теперь в это верили не только братья Черного Отряда, но и местные жители.
Обработав все мозоли, я поел и отправился навестить Гоблина. Вдруг Третий вспомнил еще что-нибудь? Однако колдуна я не нашел. Старик заставил их с Молчуном искать Ядра Баллисты с помощью сов. Пришлось возвращаться к работе.
Помощь понадобилась в саперной роте. Пострадали пятеро солдат; двоих принесли на носилках.
– Что случилось?
– Разворошили осиное гнездо, – с сильным ханфельдерским акцентом ответил сержант.
Я опустился на колени перед носилками. Солдат стонал. Его лицо и руки были покрыты волдырями от укусов. Глаза заплыли. Я опасался, что он может ослепнуть. Его сосед был в таком же состоянии.
– Вы что, палками гнездо дубасили?
Сержант проворчал:
– Этот тупица Клеймовщик уронил гнездо.
Заметив предостерегающие взгляды остальных, он умолк. Что-то здесь нечисто.
– Это бумажные осы или пятнистые? Успели заметить? – спросил я.
Оба вида строят гнезда на ветвях. И те и другие широко распространены в здешних краях. И те и другие агрессивны и больно жалят. Но пятнистые осы, издали немного похожие на шмелей, гораздо опаснее. Они мстят обидчику и преследуют его до конца.
В отличие от пчел, эти мерзкие насекомые способны жалить без остановки.
– Бумажные.
– Повезло. Пятнистые зажалили бы вас до смерти.
Подошел Капитан и, остановившись в нескольких ярдах, принялся считать потери. Его крайне раздражало, когда солдат получал увечья не в бою. Вместе с таким солдатом выбывал еще один, вынужденный помогать пострадавшему.
Я помог недотепам. По составу мазь от укусов мало отличалась от той, которой я лечил грибок.
Предстояло принять важное решение: оставить бедолаг здесь или отослать в основной лагерь. Я повернулся к Капитану, но того и след простыл. Гоблин с Молчуном так и не объявились. Эльмо с головой ушел в сержантские обязанности. Никто не отдыхал; те, кто не нес вахту и не спал, чинили обмундирование и точили оружие.
Я вернулся в передвижной лазарет. Гениальные охотники на ос успели смыться.
Покончив с делами, я закутался в одеяло и уснул под радостное комариное пение. Надо бы взять ученика, чтобы было на кого орать, когда настроение ни к черту.

В походе утро наступает рано. Еще не забрезжил рассвет, а все уже встали, поели, собрались, впрягли лошадей – приготовились выступать. Днем я лечил синяки и шишки. Никто не жаловался на головокружение или зуд. Никто больше не тревожил осиные гнезда. Мы поднялись на высокий холм, покрытый густым диким лесом. Спустились по обратной стороне к шаткому мосту, дождались, когда наши саперы его укрепят. При такой высокой и бурной воде искать брод не имело смысла. Обычно в это время года природа окрашена в унылые коричневые тона, но сейчас нас окружала пышная зелень.
Мы взобрались еще на один холм. Подъем был более продолжительным, но менее крутым. Тут и там виднелись неряшливые рощицы и отдельные дубы. Здесь начинались пастбища. Вдалеке маячили стада овец и другого скота. Сперва я решил, что пастухи вывели их полакомиться свежей травкой, но вскоре понял, что они уводят худобу в леса, прячут. Они двигались навстречу нам, спасаясь от своих мнимых освободителей.
Значит, Ядро Баллисты не выдумка. Просто он не слишком торопится встретить свою судьбу. Задержался уже на десять дней.
Мои сомнения развеялись.
Мы всегда что-нибудь выдумываем, чтобы заставить наших врагов беспокоиться.
Дальний пологий склон оканчивался у речки, более широкой и глубокой, чем та, что мы пересекли ранее. Здесь повсюду были известняковые скалы, усыпанные валежником овраги и лощины, отдельные купы дуба падуболистного. Когда-то здесь пытались выращивать виноград, но оставили эту затею. На другом берегу реки – зеленые луга, деревеньки, фермерские хозяйства и опять же пастбища. Вдалеке у холмов клубится пыль. Поднять такую тучу может только большое войско.
Наши офицеры знали, что делать, и распоряжений не дожидались. Солдаты принялись рыть траншеи прежде, чем я перестал любоваться пейзажем. Определенно, медицинский персонал в число посвященных не входил.
Леденец пришел ко мне с картой и показал, где развернуть полевой госпиталь: к западу, за деревьями и грядой холмов, прямо у дороги, по которой мы в случае необходимости будем отступать.
Карта была не новой, но весьма подробной. Еще одно доказательство того, что на лекарей всем наплевать.
Устроив госпиталь, я отправился вынюхивать.
Капитан хорошо подготовился. Выбранное им место идеально подходило для размещения траншей, ям, малозаметных проволочных заграждений, частоколов и прочих препятствий. Чтобы добраться до нас, мятежникам нужно переправиться через реку по двум мостам: каменному и хлипкому деревянному в полумиле выше по течению.
Неужели Старик ожидает, что Ядро Баллисты пойдет на нас в открытую, понадеявшись на численное преимущество?

Я высокого мнения о своих умственных способностях. Я сообразительнее большинства. Стыдно признаться, что с самого начала я пустился по ложному следу. Пока ломал голову над мнимыми загадками, вроде обыкновенных пыльных вихрей, легко излечимого фиолетового грибка и поведения Одноглазого, наш неуклюжий Капитан прокладывал собственный путь. И всех обманул.
Отряд предпочитает избегать сражений, когда это возможно. Чтобы сбить врага с толку, мы применяем различные фокусы, отвлекающие маневры, дезинформацию. Иногда не гнушаемся и тайными убийствами. Обычно этим занимаются колдуны. Им под силу заставить человека поверить в то, чего нет. Например, наколдовать призрачных солдат, чтобы Отряд казался более многочисленным и опасным.
В бою-то от этих фантомов мало толку.
Однако, несмотря на все намеки, я и подумать не мог, что подобная тактика может быть использована против меня. Слишком зациклился на первоначальных догадках. Я видел то, чего на самом деле не было, а то, что было, видел в ином свете.
Я все еще пытался отделить истинное от воображаемого, когда войско Ядра Баллисты появилось у обоих мостов. Я заметил, что на нашей стороне куда меньше живых людей, чем должно быть. Солдат замещают фантомы.
Я не желал верить, что мятежники, пусть и не столь многочисленные, как предсказывалось, всерьез рассчитывают захватить мосты под непрерывным обстрелом. Что-то было не так с обеих сторон.
Меня это раздражало. Я летописец. Я должен знать правду.

Мы разгромили Ядро Баллисты, завалив русло трупами мятежников, но он удерживал нас у реки, пока вторая колонна двигалась на Алоэ с востока.
Главные события происходили в другом месте. Сам я при них не присутствовал, и на то была причина: кое-кто меня перехитрил.
Если бы ты был Хромым, самым крутым из Взятых, имел зуб на Отряд и хотел следить за ситуацией издалека, кого бы ты избрал своей жертвой? Кто тот болван, всюду сующий свой нос, считающий, что обязан вносить любую мелочь в свои драгоценные Анналы? Ты совершенно прав, сударь! Прямое попадание! Это Костоправ. Невольный предатель с благоприобретенной паранойей и заколдованным пером, которое позволяет злобному карлику читать каждое выходящее из-под него слово.
Старик с самого начала отвлекал меня и водил за нос.
С тех пор перед каждой встречей с ним я напоминаю себе: «Не суди об этом парне по тому, что он позволяет тебе увидеть и услышать».
Так что события, происшедшие в лагере, записаны со слов нескольких напуганных гонцов, видевших все при тусклом свете луны, и приправлены моим несравненным воображением.

Через западную стену лагеря перелетел черный прямоугольник и бесшумно опустился в укромном месте недалеко от штаба. В луче лунного света показался невысокий смутный силуэт и, подволакивая ногу, прокрался ко входу. Выждав немного и прислушавшись, незваный гость с помощью заклинания погрузил в сон оставшихся в штабе людей.
Внутри он жестами и словами сотворил бледно-желтый светящийся шарик. Тот плыл над головой Хромого, излучая достаточно света, чтобы хозяин не запнулся о передвинутую после его прошлого посещения мебель.
Взятый что-то учуял. Сильную, но дремлющую магическую ауру. Один из колдунов Отряда. Спит. Убить его? Почему бы и нет? Летописец все равно заметит исчезновение важной улики, если только мятежники его не прикончат.
Впрочем, на этих бездарей Хромой особенно не рассчитывал. Нынешняя повстанческая армия набрана из дилетантов.
Однако убивать колдуна нельзя. Колдуны – ключевые фигуры в его плане. В случае успеха жить им все равно останется недолго.
В этом чертовом Отряде хватает хитрецов. Они наверняка размножили указ и хорошенько запрятали копии. Когда Хромой вернет себе оригинал, с копиями разберутся завороженные им колдуны. Он отдаст приказ через паучьи жвала, которые потом их убьют. Но оригинал необходимо найти. Госпожа ни за что не поверит, что это фальшивка. Оскорбление начертано его рукой.
Магическая аура всколыхнулась, будто почувствовав его приближение. Вот он где. Под столом летописца. Бочка лежит на боку и едва заметно шевелится. Рядом стоят еще две.
Одноглазый. Ключ к решению вопроса. Почему его не взяли в бой?
Что за бредовая идея – посадить лучшего колдуна в бочку? Возможно, в Анналах об этом написано. Или будет написано. Как бы то ни было, следует поторопиться. Предстоит долгий обратный путь. Нужно вернуться на пост прежде, чем его хватятся.
Он покачал ближайшую бочку. Не пустая, но и не тяжелая. Хромой решил опустошить ее, свалить туда бумаги летописца и разобраться с ними потом. А сейчас надо лететь обратно на запад.

Масло и Крутой, защищенные Третьим от сонного заклинания, подкрались к ковру Хромого. Масло приподнял угол. Рама была почти невесомой. Крутой подлез под нее. Посвечивая слабым – даже тусклее луны – фонарем, привязал к раме округлый деревянный сосуд в два фута длиной и четыре дюйма диаметром. Дернув за веревочку, присоединенную к концу сосуда, он поспешно выбрался из-под ковра. Двое друзей отправились в город, чтобы встретиться там с Третьим и остальными солдатами, кто не отправился воевать с Ядром Баллисты.

Бочка под столом покачнулась. Лежавший внутри человек хотел ее покатить. Катиться было некуда: с двух сторон подпирали другие бочки. Хромой прошептал:
– Сейчас я тебя вызволю. – Разумеется, он не собирался этого делать, хотя пригодные для вскрытия бочки инструменты лежали на столе летописца. – Но сперва…
Хромой снял крышку с ближайшей стоячей бочки. Внутри какие-то серые бумажные шары. Вытряхнуть их будет проще простого.
Тут раздался стук. За ним вспышка. Хлопок. Бочка подскочила на добрый фут, ударилась о пол и опрокинулась. Хромой почувствовал: сработало какое-то заклинание.
Там еще один! В углу, в темноте! Остался незамеченным из-за ауры колдуна, что в бочке! Ловушка!
Осы и шершни загудели, приходя в себя после сна.

– Они ему новую дырку в заднице пробурили , – жестами показал Молчун. – Теперь у него комплект. Даже многослойная одежка не спасла. Но он до последней возможности набивал бочку бумагами, завывая похлеще Ревуна. Осы преследовали его, пока он на сотню футов не поднялся. 
Все кругом покатывались со смеху. Капитан сыграл с Хромым отличную шутку. Готовил ее еще с прошлого визита Взятого, когда застукал колдуна-недомерка за возней с моими перьями и чернилами. Старик сразу понял, что к чему.
Однако не все пошло по его плану.
– Он додумался открыть бочку! Поверить не могу. Я-то рассчитывал, что осы через заливное отверстие на него полезут, соревнуясь друг с другом.
Я оглянулся на Одноглазого. Тот дулся – отчасти потому, что его одежду выстирали, пока он сидел в бочке, отчасти потому, что вместо привычного запаха годовалой немытости от него теперь разило рассолом.
Я продолжил расспрашивать Капитана:
– Ты чем-то расстроен?
– Я просчитался. Серьезно недооценил противников. Шепот все сделала не так. Она точно в этом замешана, но я ждал, что ее лейтенант соберет достойный отряд мятежников, чтобы зайти нам в тыл.
Никакого достойного отряда там не оказалось. Попав в засаду, вторая колонна мятежников тотчас рассыпалась. В ней были одни молокососы.
– Капитан, она не глупа. Однажды уже проиграла Хромому и больше этого не допустит.
Капитан пожал плечами:
– Ладно, все равно мы не зря старались.
– Во всем можно найти светлую сторону. Вот, например, ко мне уже три дня никто с грибком не обращался.

Возвращаясь на пост, Хромой должен был пересечь смертоносную пустыню, пресловутую равнину Страха. Как обычно, огромные летучие существа взмыли, чтобы преградить путь незваному гостю. Колдун уворачивался, пикировал и маневрировал. Для Взятого полет над равниной Страха был сущим пустяком. Если лавирование не помогало, он всегда мог прибегнуть к чарам.
Из-за тряски содержимое привязанного под ковром сосуда перемешалось. Наконец от резкого толчка сработал спусковой механизм.
Взрывом снесло переднюю половину ковра. В этот момент Хромой выполнял крутой подъем на высоте две тысячи триста футов. Его бросило вбок. Бочка покатилась следом. Горящие клочья ткани и куски рамы посыпались вниз.
Взятый сотворил защитные чары, а потом до самой земли исторгал проклятия.
Черный Отряд снова его провел. Враги разгадали замысел Хромого. Может, его предала Шепот. В любом случае оригинал указа, который колдун, как он надеялся, заполучил, наверняка остался у Отряда.
В этот раз замести следы не получится. Хромому предстоит долгая прогулка через равнину Страха. На работу он явится с большим опозданием.

7. Однажды: Вопреки объективной реальности

К девушке вернулась неземная красота, какой она, несомненно, обладала при жизни. Но чего-то не хватало. Не все пошло по плану. Она ничего не помнила. Сохранила основные речевые навыки, но говорила редко и заторможенно. Почти не проявляла любопытства и склонности к учебе и практически не ухаживала за собой.
Некроманту не приходилось нянчиться с ней как с ребенком, однако ее личность оказалась практически стерта.
Он сказал, что ее зовут Лаиссой и что она его дочь. Это имя он выбрал, потому что в молодости был влюблен в женщину по имени Лаисса, и если бы у них была дочь, то сейчас ей было бы столько же, сколько этой девушке. Он рассказал, что ее мать умерла от родильной горячки, – почти правда в его искаженном восприятии. Любимая действительно умерла примерно в то время, когда появилась на свет эта девушка. Он пытался спасти Лаиссу, когда унялся его гнев, но было слишком поздно.
Нынешняя же Лаисса, согласно «легенде» некроманта, долго мучилась лихорадкой и только недавно пошла на поправку. Рано или поздно память должна к ней вернуться.
Утрата ничуть не беспокоила Лаиссу. Воскрешенная ничего не знала, а потому ни о чем не грустила. Ей не было одиноко. Она просто была.
Их с некромантом совместная жизнь понемногу налаживалась. Девушка выполняла мелкую работу по дому. Он почти все время проводил в кабинете, выясняя, какой просчет с его стороны стоил питомице ее разума.
Он не был ни религиозным, ни суеверным, но подозревал, что ее душа попросту успела покинуть тело прежде, чем его вернули к жизни.
Некромант уже готовил новое оживление. Много времени и труда на это не понадобится, но… ему придется неоднократно съездить в Сумрак, прежде чем будет составлен окончательный план действий. Великое зло, засевшее в Благодатной башне, конечно же, не прекратит избавляться от трупов прежним образом, однако необходимо проверить, не изменилось ли что-нибудь в надзоре за этой процедурой.
Его не покидала мысль, что похищение Лаиссы не прошло незамеченным.
Мирские дела колдуна не волновали. Он общался только с Лаиссой, которой разговоры были неинтересны. Последний раз он беседовал с кем-то еще в ту ночь, у Нефритовых ворот.
Ему предстоит подготовиться, прежде чем вновь влиться в общество.
Но нельзя оставлять Лаиссу одну. Осторожность ей неведома. Она понемногу научилась за собой следить, но все равно может пораниться. Брать ее в Сумрак тоже опасно. Ее необычность сразу бросится в глаза окружающим, а любой прохожий маг легко почувствует ауру некромантии.
Это обречет обоих на верную гибель.
Спустя полтора месяца после воскрешения некромант обнаружил прискорбную вещь: Лаисса слабеет, ею все больше овладевает вялость. Неопытный наблюдатель мог бы еще несколько месяцев не замечать изменений, но для него они были налицо.
Ее тянет назад смерть. Возвращает то, что у нее украдено.
Вскоре цепкие когти смерти станут видны даже слепому.
Некромант без промедления разработал курс ежемесячных процедур, чтобы остановить увядание Лаиссы. Но эти процедуры чрезвычайно болезненны.
Его проект, его победа, его девушка, его дочь обречена на вечную юность и вечную красоту… увы, и на вечное умирание.
Он впал в тоску. Его привязанность к девушке вышла за рамки отношений между экспериментатором и объектом эксперимента. Он подсознательно связал ее с той Лаиссой, которой давно нет в живых. Оторвался от реальности.
Он понимал это. Его ситуация – палка о двух концах. Можно поддерживать жизнь в Лаиссе, пока не найдется способ спасти ее окончательно и бесповоротно, а можно отказаться от нее в пользу нового, идеального воскрешения.
Эмоции возобладали. Он выбрал свою красавицу.

8. Давным-давно в далеких землях: Сестры

Шесть дней душевное состояние Бетдек было не лучше, чем у главного камергера. Властелин мог в любой момент послать за ней или Доротеей.
Однако его отвлекли и разъярили события в Великом лесу, где три отряда опытных бойцов были уничтожены до последнего человека, до последнего животного дикарями Белой Розы, не желавшими мириться с неминуемой гибелью.
Эта неудача не была первой. Пламя мятежа полыхало на всех границах. Властелин и его Десять не могли разом находиться везде.
В приступе гнева Властелин приказал спалить древний Великий лес, не оставив даже чахлого кустика. Предприятие такого масштаба опустошило бы казну Владычества на десятки лет вперед, но Властелин не понимал, что у богатства есть рамки. Он вообще не знал слово «рамки». Он должен был подчинять, уничтожать, стирать с лица земли всех, кто осмеливался ему противостоять.
На седьмое утро после исчезновения Доротеи Бетдек получила от Сайлит ответ на просьбу о встрече. Сестры Сеньяк не доверяли друг дружке. И жутко ревновали.
Сайлит жила в роскошных покоях. Повелитель был щедр; семейство Сеньяк помогло ему прибрать мир к рукам, а преданность сестер гарантировала, что таковым он и останется. Одна из девушек стала его девой-невестой. Точно не сама Бетдек. Она была уверена, что все ее сестры по-прежнему девственны, несмотря на те непотребства, что с ними порой вытворял Властелин.
Но постойте-ка! Вдруг Бетдек выдали без ее ведома? Мать вполне на такое способна.
Никаких церемоний. Никаких свадебных торжеств. Все произошло втайне, с молчаливого согласия родителей. Да, дева-невеста Властелина может и не знать, что она теперь замужем.
Бетдек полагала, что женой Властелина стала либо Сайлит, либо их старшая сестра Ардат. Не Доротея – ею Властелин насладился бы вдоволь, если бы имел на это легальное право. Доротея воплощала все его фантазии. Она была буквально создана для роли его жены. Однако…
Наступил бы сущий ад, если бы Доротею, тайную жену, случайно убили лакеи.
Ардат. Жуткая Ардат. Старшая сестра была рядом с Сайлит. Неприятный сюрприз. Бетдек не ладила с Ардат.
Ее сестры были сногсшибательно прекрасными, но их коварство не знало границ. Ардат еще не исполнилось двадцати. Поговаривали, что у нее или у Сайлит когда-то была сестра-близнец. Но детские воспоминания Бетдек были отчетливыми. Она не помнила никакой другой старшей сестры. Был только брат, родившийся после Сайлит, но его унесла болезнь, когда Бетдек еще лежала в пеленках. Его она совершенно не помнила.
Сестры Сеньяк обладали невероятным могуществом. У каждой был талант к колдовству, превосходящий силу едва ли не любого из Десяти Взятых, многие из которых также были отпрысками клана Сеньяк.
Бетдек не отдавала себе отчета в том, что не уступала красотой сестрам. Невнимательный наблюдатель мог решить, что они – тройняшки. Только Доротея отличалась от остальных, да и то лишь цветом волос. Ее фигура была такой же, пусть и до конца не оформившейся.
Зачатию Доротеи сопутствовал скандал. Злые языки шептались, что ее мать сношалась с Властелином. Если так, то его брак с Доротеей мог принять неожиданный оборот.
Все сестры Сеньяк были юными копиями своей матери. Та настолько поднаторела в обмане времени и деторождения, что рядом с ними могла сойти еще за одну сестру.
– Ты из-за Доротеи? – спросила Сайлит.
– Да.
Бетдек не удивляло, что сестры знают причину ее визита. Главный камергер шпионил для всех. Она лишь надеялась, что Властелину этот человек не докладывает.
Бетдек рассказала обо всем, что знала, но не о том, что подозревала.
– Что нам делать? – спросила она.
Исчезновение Доротеи касалось их, хотели они того или нет. В последнее время Властелин был особенно подозрителен, и не без причины. Оказалось, что у него больше врагов, чем можно было подумать. Ему вполне могло прийти в голову, что и семья Сеньяк замышляет предательство. Каждый из ее членов, вырвавшись из-под его власти, унесет с собой частичку его могущества. Украдет то, что по праву принадлежит ему.
– Продолжай поиски, – ответила Сайлит. – Мы сделаем так, что тебя не вызовут. В гневе им легко управлять. А новости с рубежей такие, что его гнев пройдет не скоро.
Бетдек завидовала способности сестер в любой ситуации хранить самообладание. Сама она была не готова к встрече с безумцем.
Сайлит добавила:
– Рано или поздно ему придется узнать, но лишь тогда, когда все его мысли будут заняты новым сокрушительным поражением. Этот день обязательно наступит, и нам понадобятся любые, даже мельчайшие, детали, чтобы навязать ему нашу версию событий.
Бетдек кивнула. Зависть к сестрам все разгоралась. Это они, а не Властелин на самом деле правят Владычеством.
– Теперь иди, – сказала Сайлит.
Бетдек ушла, размышляя, почему Ардат не произнесла ни слова. Жизнь Ардат идет в постоянном жестоком соперничестве с Сайлит. У нее должны быть свои идеи.
Или ситуация настолько плоха, что спорам не осталось места? Такое сложно представить. Бетдек и без того убеждена, что все катится к чертям.

9. Наши дни: Костяная пыль

Военная кампания закончилась. Погода стояла мерзкая. Народу в «Темной лошадке» было до черта. Работы на всех солдат не хватало. Жене и сестре Маркега Зораба приходилось помогать официанткам. Некоторые распутники надеялись, что к ним присоединится и его аппетитная дочь Сора.
Масло выругался, увидев последнюю карту. Он сдавал сам, но это не помогло. Удача обходила его стороной.
– Костоправ, ты все выигрываешь, а сам мрачнее тучи.
– Кошмар всю ночь снился. Никак в себя не приду.
Молчун жестом спросил:
– Тот же самый? 
– То же воспоминание. – О времени, когда я был заключен в Башне. Подробности улетучились с пробуждением, но ужас остался. – Третью ночь подряд.
Масло усмехнулся:
– Должно быть, твоя милашка тебя вспоминает.
Старый сплетник.
– Прекрати,  – сказал Молчун.
Мой ход. Я раскрылся с одиннадцатью очками. Масло снова выругался. Молчун просто помотал головой. Причиндал, игравший вместо Одноглазого, притворно утер слезу.
– Когда бранное поле не бранное? – спросил он.
– Чего? – прокряхтел Масло. – Какая-то тупая загадка?
Неудивительно. У Масла с загадками беда. Он эти орешки молотком и мечом раскалывает.
– Одноглазый так сказал, когда мы последний раз с ним говорили.
Я огляделся. Из колдунов в трактире был только Молчун.
– А где, кстати, Гоблин с Одноглазым? – спросил я.
Их ученика Третьего тоже не было. Он обычно не упускал возможности накачаться пивом. Немудрено, с такими-то наставниками.

Молчун сдал карты. Масло взял свои, будто боялся обжечься.
– Раз обоих нет, жди беды.
Двое колдунов всегда что-то замышляли, но не всегда вместе. Сидевших за столом охватило дурное предчувствие. Причиндал пробормотал:
– Точно жди беды.
Молчун мрачно кивнул.
В этот весьма неподходящий момент Зораб поставил на стол кувшин пива и буркнул:
– Мухи объявились.
Не желая оставлять бар без присмотра, он тут же ретировался.
Я сбросил семерку пик. Причиндал забрал ее, выложил комбинацию пять-шесть-семь-восемь и сбросил красную пятерку. Значит, у него в руке либо туз, либо двойка. Масло с Молчуном уже выложили все тройки и четверки, и Причиндал бы взял их, если бы захотел. Никто не жаловался на свои карты. Темы для разговора тоже внезапно закончились. Все сосредоточились на игре и выпивке.
В пивную вошел Дохломух. Высоченный, кожа да кости – но образ был бы неполон без лишних ног и глаз. Он распахнул плащ, и оттуда вылетел целый мушиный рой.
Причиндал повторил:
– Когда бранное поле не бранное?
Я понял, что в зависимости от контекста этот вопрос можно истолковать по-разному.

Дохломух. Настоящее имя – Шоре Чодроз, колдун-полковник с большими полномочиями из штаба восточной армии. Дар, ниспосланный Черному Отряду Взятой по имени Шепот. Истинную цель своего визита он не разглашал. Говорили, что этот тип – бесноватый человеконенавистник. Наши главные колдуны пропали как раз после его приезда. Прозвище Дохломух привязалось к нему, когда наш Лейтенант, увидев его высокомерную рожу и сопровождавшего его огромного телохранителя, промолвил: «Этот и двух дохлых мух не стоит».
В отместку Дохломух призвал гораздо больше мух – живых и весьма кусачих.
Масло сдал. Остальные втянули голову в плечи. Ох и рассердится кто-то!
Я невольно встретился взглядом с Дохломухом, в очередной раз удивляясь, как тому удалось сохранить целыми зенки. На левой половине его лица красовался огромный иссиня-багровый шрам, протянувшийся со лба до подбородка, но не затронувший глаз. Вероятно, кто-то приласкал его алебардой.
Он направился к нам. И… Ой! Дело плохо – он насторожился. А взволнованный колдун – существо пренеприятнейшее.
Но не мы были причиной. Нас он просто презирал, хотя на всякий случай не отпускал далеко телохранителя. Знал, на что способен Отряд.
Кстати, а где сейчас Канючий Зоб?
Дохломух указал на нас с Молчуном:
– Вы двое, за мной.
Черт. Заваривается дрянная каша.
– С вещами.
Я всегда таскаю с собой лекарскую сумку. Нельзя предугадать, когда понадобится заштопать какого-нибудь оболтуса.
Дохломух направился к выходу. Он не мог даже представить, что мы не подчинимся.

Молчун вышел на улицу и замер. Я уткнулся ему в спину:
– Эй! Кончай выкаблучиваться!
В последнее время Молчун повадился замирать в самых неожиданных местах, будто мим.
В этот раз дело было в ином. В погоде.
Налетевший с севера ветер бросал нам в лицо снежные хлопья.
Дохломуха непогода не беспокоила. И он, в отличие от нас, не был пьян. На холоде мне сильно захотелось помочиться, но колдун рявкнул:
– Идем!
И я пошел.
Канюк ждал нас снаружи в полном боевом облачении. Даже старомодный каплевидный щит где-то раздобыл. Выглядел он изможденным, будто долго мучился животом.
Он был настоящей скалой. Таким ребятам обычно дают прозвища Кроха или Мелкий Кто-Нибудь, и особой подвижностью они не отличаются. Однако этот ходячий шкаф был невероятно проворен, чудовищно силен и вдвойне умен по сравнению со своим хозяином.
Его прозвали Канючим Зобом за узловатую шею и массивный кадык. Потом имя сократили до Канюка.
Он был немногословен. Зато любили его так же сильно, как ненавидели Дохломуха. Канюк утверждал, что побывал вместе с Отрядом в нескольких серьезных переделках, включая битву при Чарах.
Дохломух зашагал по улице. Мы – за ним. Я надеялся, что мне не придется долго терпеть.
На самом деле мы вполне могли послать Дохломуха куда подальше. Официально мы ему не подчинялись. Но он был на короткой ноге с Шепот, а той только дай повод насолить Отряду. Кто знает, сколько еще он будет путаться у нас под ногами. Вдобавок мне очень хотелось узнать, отчего так разволновался колдун-паук.

Алоэ – крупнейший город на сотни миль вокруг, но весьма компактный. Мы следовали за Дохломухом не более трети мили, к огражденному зданию из красного кирпича на побеленном известняковом фундаменте.
– Вон. – Колдун указал на гору коричневого меха на сухой клумбе между фундаментом и поребриком.
Шерсть и мертвые цветы колыхались на ветру.
– Выглядит полуживым, – заметил я.
Молчун ничего не сказал. Канюк схватился за живот.
– Кто это? – спросил я.
На барсука не похоже. Животное слишком крупное, да и окрас не тот. Для медведя – слишком маленькое, и не водятся в здешних краях медведи.
– Не знаю, – ответил Дохломух. – Но чую магию.
Молчун согласно кивнул. Канюку явно хотелось присесть.
Отойдя в сторону, я наконец опорожнил мочевой пузырь. Поднялся парок; залетая в него, таяли снежинки. Хлопья все крупнее, значит теплеет.
Я подошел к неизвестному животному. Оно свернулось кольцом, словно мокрица.
Дохломух сказал:
– Было еще два. Разбежались, заметив нас.
– А я их не видел, – возразил Канюк.
– Пробежали несколько шагов и будто растаяли в воздухе, – объяснил Дохломух, изрядно нервничая.
С чего бы это?
– Как они выглядели? – спросил я.
– Вроде гигантских бобров или сурков. Скрылись слишком быстро, чтобы разглядеть.
Ну ладно. Бобры с сурками – не медведи, управа на них найдется.
Оставшийся зверь окрасом не был похож на сурка. А вот насчет гигантских бобров я не был уверен.
Тут я почувствовал движение, не вызванное ветром.
Молчун дал знак магической угрозы.
– Вершится волшебство, – произнес Дохломух.
Он явно имел в виду волшебство другого сорта, нежели те фокусы, которыми развлекают детей.
Но ничего ужасного не произошло. Волшебный момент окончился пшиком.
Я опустился на колено и принялся строить из себя ветеринара.
Зверь дышал медленно и глубоко. Сердце билось редко. Впал в спячку, как медведь зимой?
Он не проснулся и не набросился на меня. Дохломух воспринял это как сигнал к возвращению его привычного высокомерного вида.

Мы с Молчуном понесли животное на щите Канюка. Сам Канюк не мог нам помочь: слишком уж высоким он был. Вся тяжесть досталась бы тому, кто взялся за нижний край щита. Вдобавок телохранитель с трудом справлялся с позывами к опорожнению кишечника.

Но вот наконец животное оказалось на столе в моем лазарете. Дохломух по-паучьи примостился на табуретке, благоразумно держа язык за зубами. Пришли Капитан и Леденец. Как и колдун, они молча наблюдали за работой специалиста. Канюк воспользовался случаем, чтобы оккупировать уборную.
– Ну и уродливая же тварь, – вынес вердикт специалист.
Распластанный на столе зверь больше напоминал бабуина, чем бобра. Его морда была похожа на жуткую алую маску. Зубам позавидовал бы и крокодил. Глаза были змеиными, а на каждой лапе красовались частично втяжные когти и короткие, но выраженные большие пальцы.
Никто такого прежде не видел.
– Воняет, как из пасти стервятника, – заметил Леденец.
Сердцебиение зверя ускорялось.
– Наверное, холод его усыпил.
Хоть какая-то польза от этой дрянной погоды.
Капитан поковырялся в печном дымоходе.
– Значит, до потепления этих тварей бояться не следует.
А потепление себя ждать не заставит. Местный парень Причиндал пообещал, что до наступления зимних холодов будет еще одна по-весеннему мягкая неделя.
Леденец, третий по рангу в нашем Отряде, обратился ко мне:
– Костоправ?
Нам предстояло много работы. Важной работы. Неспроста же они со Стариком самолично пришли посмотреть.
Им что-то известно? Дохломух, несомненно, думал о том же.
Старик обычно немногословен. Но сейчас он сгорал от любопытства и болтал без умолку:
– Он волшебный? Как называется? Откуда? Кто его призвал? Опасный? Ответьте мне хоть кто-нибудь!
Он был уверен, что это дело рук Дохломуха.
Тот качал головой:
– Клянусь, впервые вижу такого.
– Где Гоблин с Одноглазым? Кто знает?
– Уже несколько дней ни слуху ни духу, – ответил Леденец.
– Полковник утверждает, что этих тварей было больше, – напомнил я. – Надо бы найти остальных, пока не потеплело. – Я был уверен, что добра от них ждать не следует.
– Это какое-то новое оружие? – задумался Леденец.
– Когда бранное поле не бранное?
Дохломух в недоумении нахмурился.
Недавно мы истребили местную ячейку мятежников, что разозлило некоторых наших «друзей». Обнаружили доказательства недобросовестности и злоупотребления полномочиями, вызвав гнев виновных. Сама Шепот оказалась в неловком положении. Возможно, поэтому к нам и пожаловал Дохломух.
Я рассчитывал, что выжившие мятежники отступят, чтобы набрать и обучить новых рекрутов, вооружиться и запастись провизией, и дождутся, когда Отряд переведут в другое место. При отсутствии внешних угроз неприязнь к армии Госпожи росла как на дрожжах.
Доносчики сообщали, что мира ждать не следует. Главари мятежников хотят прибрать Алоэ к рукам. По слухам, в городе может находиться Портал Теней.
Большинство жителей Алоэ не слышали этих отголосков прошлого. Наши осведомители среди мятежников – слышали. От страха честные ребята иногда переходили на нашу сторону.

Я много читаю. Копаюсь в фольклоре, легендах и местной истории. Портал Теней – часть замысла по воскрешению Властелина, хозяина старого Владычества. Многие по-прежнему поклоняются ему как полубогу. Через Портал Теней он может вернуться с того света.
Некоторые предводители мятежников – тайные воскресители. Они суют палки в колеса Госпоже с того дня, когда она сама чудом спаслась, оставив мужа погибать.
Наше назначение в Алоэ объясняется необходимостью отдохнуть, но на деле расслабиться нам не удается. Мы играем важную роль в неизвестном нам плане повелительницы. А слухи о Портале Теней с каждым днем все тревожнее.
Старик и его ближайшее окружение о чем-то знают, но летописца в известность не ставят. Дело летописца – записывать. То, что записано, весьма сложно подвергнуть сомнению.
Что, если это чудище – новое оружие воскресителей? Наши враги еще не замечены в использовании смертоносных паранормальных тварей. Скорее, такого можно ожидать от нас.
Капитан наклонился и потыкал в зверя пальцем. Обратился к Молчуну:
– Как лучше – попросить Костоправа разрезать эту тварь и взглянуть, что у нее внутри, или запереть ее в клетке и подождать?
Молчун пожал плечами. Это было не в его компетенции.
Тогда Капитан взглянул на Дохломуха:
– А ты что скажешь, полковник?
Старика интересовало, не скрывает ли тот чего. Ведь зверя нашел именно Дохломух.
Колдун оставался невозмутим. Он знал, что мы сразу его заподозрили и продолжим подозревать.
– Пусть живет. Только держите его в холоде. И разыщите других. Найдете здорового – вскройте.
Он покосился на Молчуна. Тот вновь пожал плечами, упорно не желая высказывать свое мнение.

Я согнулся над зверем, прочесал шерсть в поисках паразитов. По наличию блох, клещей и вшей многое можно узнать.
– Нагревается, – пробормотал я.
И в тот же миг был оттолкнут Молчуном.
Из ноздрей зверя повалили черные хлопья.
– Подайте склянку. Несколько склянок.
На свет показался черный жук, такой же блестящий, как и хлопья. Он огляделся вокруг, будто оценивая свои новые владения.
– Это еще кто? Скарабей? – поинтересовался Старик.
Следом выбрался другой жук, уткнулся в первого. Первому это не понравилось. Ух ты! Никаких угроз и ритуальных танцев. Жуки просто принялись кромсать друг друга огромными, похожими на медвежьи капканы, жвалами.
Я простонал:
– Кто-нибудь понимает, что происходит?
Никто не понимал. Однако Дохломух схватил мою самую большую склянку и натянул зверю на голову, заткнув промежутки тряпками.
Леденец живо смылся, оставив дверь нараспашку. Пока Молчун ее не закрыл, внутрь намело снега.
Черные хлопья были предвестниками появления новых жуков. Эти не дрались, а лишь пытались выбраться. Мешала склянка.
Тогда они впали в неистовство.
– Ай да резня! – Даже Капитан был поражен, что для него большая редкость.
Зверь стал сдуваться. Дохломух подоткнул под склянку еще тряпок. Несколько блестящих жуков принялись рвать жвалами ткань.
Отвлекались они, лишь когда задевали друг друга.
– Все в склянку не поместятся, – заметил Дохломух. – Сюда бы бочку.
Бамм! Вернулся Леденец, притащил огромный жестяной бак из пищеблока. В нем хранили зерно и муку. Крышка на петлях защищала от проникновения паразитов.
– В самый раз, – с ноткой восхищения произнес Дохломух.
Он не ожидал такой сообразительности от людей, которых рассчитывал без труда заманить в капкан.
– Толкайте его сюда вместе с банкой, – скомандовал Леденец, укладывая бак таким образом, чтобы Дохломух мог спихнуть зверя со стола прямо в него.
Колдун прижал руки к груди, будто выпрашивающий угощение пес. Ему да пальчики марать?
– Чего?! – рявкнул Старик. – Толкай чертову тушу!
В этот момент особо отважный жук решил выбраться через задний проход животного. По воле случая рядом оказался палец Дохломуха, за который жук не преминул цапнуть. Дохломух взвыл:
– Ох черт! Проклятье, больно-то как!
Когда зверь шлепнулся в емкость, из него появился еще более суровый жучила с безразмерными жвалищами и похожим на воронку задом. Растопырив крылья, он налетел на Дохломуха. Сел на тыльную сторону левой кисти, уцепился и от души куснул. Упершись головой, жук изогнулся и погрузил в рану задний конец своего тела.
Все это произошло в мгновение ока. Дохломух снова завопил.
Молчун пришиб жука.
Леденец захлопнул крышку бака. После зверя на столе осталось несколько извивающихся личинок. Старик принялся ловить жуков, которым удалось сбежать. Мы с Молчуном усадили Дохломуха на стул. Долговязый колдун дрожал. Болевой шок? Вряд ли, укус был не настолько силен. Яд?
– Жук отложил яйца , – языком пальцев сказал Молчун.
Жестяная крышка дребезжала, словно железная крыша в ураган.
Старик прихлопнул последнего беглеца и взялся за личинок.
– Леденец, сбрось бак в выгребную яму, а потом собери всех, кто болтается без дела, и отправь на поиски остальных тварей. Собак возьми. – Он подошел взглянуть, как я выковыриваю едва видимые кремовые шарики из руки Дохломуха.
С мороза заявился сержант Эльмо:
– Глядите, кого я поймал с мешком краденого хлеба и свиной грудинки!
Он держал за шкирку нашего молодого колдуна, Третьего.
Леденец унес дребезжащий бак. Молчуну опять пришлось закрывать за ним дверь.
Третий выглядел совершенно несчастным. По правде говоря, с тех пор, как он спутался с Гоблином и Одноглазым, поводов для счастья у него было не много. Вновь и вновь он попадал в переделки.
Старик развалился на стуле и смерил Третьего взглядом. «Ну, давай сочини что-нибудь интересное», – говорил он всем своим видом.
Молчун подал мне банку карболки. Я поместил в нее яйца жука, а затем сбрызнул раствором раны Дохломуха. Тот заскулил.
Третий решил ответить:
– Одноглазый послал меня за едой.
Неужто? Мелкий пакостник никогда не был охоч до свиной грудинки. А вот сам Третий готов жрать ее хоть с живой свиньи.
Я продолжал латать Дохломуха. Молчун разглядывал личинок в банке. Те вели себя не спокойнее взрослых особей. Старик сверлил взглядом Третьего. Снаружи стало шумно – Леденец передал людям приказ Капитана.
Вернулся Канюк. Выглядел он чуть румянее смерти. После похода в нужник ему не полегчало.
– Это я для себя взял, – изменил показания Третий. – Сержант Эльмо застукал меня прежде, чем я начал собирать еду для Одноглазого.
– А у парня правильные приоритеты, – заметил я.
Даже Дохломух нашел силы слабо улыбнуться. Его по-прежнему била дрожь.
Старик проворчал:
– Не сводите глаз с полковника, пока не будете уверены, что ему ничего не грозит. Нельзя давать Шепот лишний повод. А ты, – он ткнул пальцем в Третьего, – со мной.
Канюк принялся сдувать пылинки с хозяина. Дохломух простонал:
– Теш, ты выглядишь так, будто тебя только что пронесло в штаны. И воняешь соответственно. – Он дотронулся до меня здоровой рукой. – Помоги ему. Я уж как-нибудь выживу.
Я предположил, что Канюк где-то нахлебался грязной воды. Что ж, впредь будет осторожнее. Я дал ему микстуру и наказал не уходить далеко от нужника. Он был не рад временному расставанию с Дохломухом.
– Но ты же остался жив и идешь на поправку, – ответил я, когда Дохломух предположил, что мы специально все подстроили, чтобы ему насолить. – Наверное, сам наколдовал этих зверей, а потом от них же и пострадал.
Я сказал это не всерьез. Предположение было удивительным в своей абсурдности, но Дохломух вдруг задумался. Рассчитывал, что и нас покусают?
Впору рисовать мишень на спине у Шепот. Чем меньше порядка в штабе, тем меньше будут донимать нас, любимчиков Госпожи.
Я повторил уже набившую оскомину фразу:
– Когда бранное поле не бранное?
Дохломух взглянул на меня с любопытством:
– Интересный вопрос, врачеватель. Весьма актуальный в наше неспокойное время.
Он склонил голову и прислушался. Я уловил отдаленный звон колокольчиков. Мне стало не по себе. Звук живо напомнил о моих недавних кошмарах.
– Я прилягу и поразмыслю над ним. – Дохломух указал на койку.

Я тоже забрался под одеяло и не вылезал, пока меня не растолкал Капитан.
– Что с ним?
Я повернул голову к Дохломуху. Тот лежал на своей койке, на спине. По щеке размазались слюни. На носу болталась сопля. Красавчик.
– Который час?
– Ночь на дворе. Мы поймали других тварей. Как Чодроз?
– Был все тем же гадким уродом, когда я ложился.
Я опустил ноги на холодный земляной пол, зевнул и поднялся. Наша болтовня не разбудила Дохломуха.
Не успел я дотронуться до него, как почувствовал жар.
Капитан сказал:
– Собаки вынюхали тварей. Валялись без сознания от холода. Ребята сложили их в баки и сожгли в яме. Ни одного жука не проглядели.
– Дохломух весь горит. Надо бы обложить его снегом.
– Делай что хочешь, только не допусти, чтобы он подох.
У Дохломуха был частый неровный пульс и высокая температура.
– Одному мне не справиться. – Я начал раздевать полковника, но он по-прежнему не просыпался. – Третий еще что-нибудь рассказал?
Старика перекосило так, будто он наполнил рот жжеными квасцами.
Гоблин и Одноглазый действительно что-то замышляли. С его молчаливого одобрения.
Старик с суровым видом схватил ведро и вышел на улицу. Там бушевала метель.
Вскоре он вернулся с ведром грязного снега.
Я осмотрел руку Дохломуха. От самой что ни на есть серьезной раны тянулись алые прожилки.
– Заражение крови? – спросил Капитан.
– Какой-то яд. Заражение крови так агрессивно не проявляется.
Под кожей что-то зашевелилось. Я достал не все яйца.
– Помоги перенести его на стол. Я заново обработаю рану, а ты обложишь его снегом. Начиная с головы и шеи. Нужно охладить мозг.
Мы принялись за работу. Снег быстро таял, грязные струйки стекали на пол. Я орудовал скальпелем. Старик снова и снова выбегал с ведром.

– Может, проще кинуть его в сугроб?
– Не могу работать в темноте. К тому же ты сам приказал не допустить его смерти.
Я извлек двух тощих личинок и бросил в спирт. Следующая, надеялся я, должна быть последней.
– От этих козявок у него заражение?
– Вероятно, от их испражнений.
– Какая мерзость!
– Такова жизнь.
В некоторых своих проявлениях жизнь была мерзкой для многих из нас.
За работой я складывал в уме кусочки мозаики. Надеялся, что ошибаюсь, но боялся, что смотрю прямо в выпученные алые глаза грядущему хаосу.
– Зачем жгут?
– Чтобы яд не разошелся по телу. Не хочется ампутировать руку.
– Скверный оборот.
Еще какой скверный.
– В худшем случае мне придется спросить у него разрешения. Если очнется.
– Нужно позвать еще кого-нибудь. Может, Молчун его разбудит?
– Мне нельзя уходить. Где Канюка черти носят?
– Он у себя в койке. Без чувств и по уши в дерьме. Помер бы, если бы ты не напоил его тем чаем. Бедняги Причиндал с Минкусом за ним приглядывают.
Минкус Скадд – мой новый ученик. Совершенно бестолковый.
– Принесу еще снега, а потом разыщу кого-нибудь на подмогу, – решил Капитан.
Значит, старину Канюка сразил лютый понос ровно тогда, когда его начальник решил помереть от заражения потусторонними паразитами? Нужно обратить на это внимание. Узнать, в какой момент Канюк подхватил убийственную дроботуху и кто при этом присутствовал.
Я вытащил последнюю личинку. Старик принес ведро.
– Когда бранное поле не бранное? – задумчиво пробубнил я.
Капитан подозрительно на меня покосился, пожал плечами и медвежьей походкой побрел прочь.
Ключ к загадке мог таиться в этом неоднократно повторяемом вопросе. Он мог привести меня к другому вопросу, с неменьшим количеством подтекстов: «Когда мой враг мне не враг?»

Появились закадычные друзья – Масло с Крутым. Они собирались сбежать в город, чтобы немножко обогатить Маркега Зораба, но Капитан их застукал. Теперь придется потаскать снег.
Капитан объявился не сразу. Сперва он отправился вздремнуть, а после вернулся и привел с собой Третьего. Колдун-недоучка был в легких кандалах.
– Кроме него, никого не осталось. Даже Молчун куда-то подевался.
Третий встряхивал спутанными кудрями, словно в трансе.
Ответам придется подождать. Дохломуху не становилось лучше. Снег не помогал. Я сказал Третьему:
– Необходимо разбудить полковника. Мне надо с ним поговорить. Его может спасти только ампутация, но оперировать без его согласия я не могу.
– Зачем с ним возиться? Избавимся от него, и дело с концом.
– Я спасаю всех, кого могу. – Не то чтобы я не делал исключений, но Дохломух был недостаточно гнусен, чтобы внести его в черный список. – К тому же он любимчик Шепот.
– Как-то не похож он на любимчика. – Третий окинул Дохломуха взглядом. – Не уверен, что справлюсь. Молчун вырубил его так, чтобы он вообще ничего не чувствовал.
– Не справишься?
– Я сказал «не уверен, что справлюсь». Готовьтесь затыкать уши. Он решит, будто у него горит рука.
– Тогда подожди. – Я покрыл запястье Дохломуха обезболивающей мазью. – Теперь давай.

Дохломух нас удивил. Даже не поморщился от боли. Повел себя пугающе нормально и отказался без крайней необходимости расставаться с конечностью.
Как по мне, так ему уже четырех недоставало.
– Без необходимости не отрежу, – пообещал я.
Он оказался между двух огней. Я не испытывал к нему симпатии, но он прекрасно понимал, что калечить его мне нет никакой нужды – куда проще оставить без медицинской помощи.
Наконец боль взяла верх.
– Если другого выхода нет, режь.
Я накачивал полковника обезболивающим отваром, и язык у него заплетался.
Капитан говорил с Дохломухом спокойно и ласково, как с братом. Хотел воспользоваться возможностью и выведать какие-нибудь секреты, пока колдун одурманен.
Я готовился к операции, твердо убежденный, что без нее уже не обойтись. Прислушивался к разговору. Дохломух нес какую-то чепуху. Он был стар, закален и упрям. Старик не мог ничего от него добиться.
Наверное, я пропустил что-то мимо ушей, потому что Капитан вдруг застегнулся, выскочил в метель и пропал на пятнадцать минут.
В это время я привязал Дохломуха к столу. Третий разнылся:
– Можно я пойду? Не могу на это смотреть.
– Хочешь быть в Отряде – привыкай к виду крови, – ответил я, вспомнив малоприятные вещи, о которых давно забыл.
Ох и наглотался же я в Отряде костяной пыли.

Выбора не было. Организм Дохломуха не справлялся с ядом.
– Прости, полковник.
Наши старшие колдуны могли бы помочь, если бы разом не запропастились куда-то. Я счел за благо об этом не упоминать. По слухам, у Дохломуха нездоровая склонность к спонтанному насилию.
Он сурово взглянул на Третьего. Тот пролепетал:
– Прости, господин. Врачебное колдовство – не мой конек, но я приложу все усилия.
Дохломух помог бы себе сам, но мешала нестерпимая боль.
Я спросил Капитана:
– Как идут поиски нашей сладкой парочки?
– Пока идут. – Старик покосился на Дохломуха, словно подозревая его в причастности к исчезновению колдунов.
– Ну что, полковник? – спросил я. – Пора решать.
Дохломух с хмурым видом кивнул, должно быть уже представляя, что сотворит с теми, кто умышленно или нечаянно причинил ему такие страдания.
– Хочешь бодрствовать по время операции?
– Нет. Теш рано или поздно просрется. Если что-то пойдет не так, он проследит, чтобы в ад я отправился не один.
Я услышал одновременно бахвальство и увиливание.
– Как пожелаешь. – Я намочил бинт в бледно-зеленом растворе. – Третий, подержи это у него над лицом. В нос не суй! Пускай сам подышит.
Пациент уснул за считаные секунды.
– Третий, Капитан, смотрите внимательно, чтобы потом не возникло вопросов к моей работе.
Третий с трудом сдерживался, чтобы не обделаться, но намек понял.
Я приступил к операции, не переставая говорить:
– Исчезновение Гоблина с Одноглазым связано с появлением этих зараженных жуками хорьков?
В ответ тишина.
– Я не слепой. Связь должна быть.
– Может, они что-то мутят, – осторожно ответил Капитан. – Но скорее всего, ты опять выдаешь желаемое за действительное.
Третий возразил:
– Они хотели свести счеты с Дохломухом и Канючим Зобом. Эти двое – не те, за кого себя выдают. Гоблин запомнил Канюка в битве при Чарах.
На меня нахлынули воспоминания о ночном кошмаре. На моей работе это не сказалось. Я был к ней привычен. Могу отпилить руку, даже будучи в стельку пьяным или до смерти усталым.
Капитан пожал плечами. Он что-то знал, но выкладывать не спешил.
Когда бранное поле не бранное? Кто или что – враг моего врага?
Когда исчезли колдуны? Как только появился Дохломух. Дело в Канюке? Он не простой телохранитель?
Несмотря на внутренние дрязги, наша империя все еще занимает полмира.
Госпоже нравится беспорядок. Пока подчиненные строят козни друг другу, им не до посягательств на ее власть. Она может всецело сосредоточиться на главной задаче – не выпустить мужа из-под земли.

Меня опять разбудил Старик:
– Вставай, а то всю жизнь продрыхнешь!
Что ж, хотя бы набившую оскомину поговорку «На том свете отоспишься» не произнес.
Он жестом отдал команду, и четверо мужчин уложили на стол бесчувственного Канюка.
– Что это было? – спросил я.
– Ты о чем?
– Показалось, будто слышу колокольчики. Едва-едва.
– Ты, наверное, еще не проснулся.
Черт побери! Действительно. Снова тот же кошмар. Госпожа рядом с кем-то, чье любое движение сопровождается перезвоном. Был это сон или тайное послание из Башни? У Госпожи странные способы достучаться до меня…
Теперь не важно. Я проснулся. Видение ушло, а в реальном мире творится нечто куда более дивное. Пока я дремал, мне в голову пришли новые чудны́е идеи.
У меня появился новый пациент.
– А помыть его, прежде чем тащить сюда, не додумались? Придется месяц проветривать!
Если бы я не дал Канюку микстуру, он бы уже протянул лапки. Ему было очень худо.
Масло, Крутой, Причиндал и Минкус тащили его вчетвером. Молодые ребята едва не надорвались. Минкус сказал:
– Мы давали ему пить, чтобы избежать обезвоживания, но все, что в него заливалось, сразу же выходило с другого конца.
– Дай-ка кое-что проверить.
Пульс Канюка был частым, но слабым. Температура – высокой. Я оттянул ему веко. Зрачок сузился до точки. Симптомы не сочетались. Я принюхался к его дыханию – опасная затея в условиях плохой гигиены, даже если пациент здоров.
– Лаконос, – с удивлением произнес я.
Все непонимающе уставились на меня.
– Он тут повсюду. Крупное растение с блестящими, будто лакированными, листьями и яркими фиолетовыми ягодами, собранными в гроздья, наподобие виноградных. Ядовитое. Осенью ягод полным-полно, но они на вкус такие мерзкие, что никто в здравом уме не нажрется ими до такой степени.
Минкус Скадд спросил:
– Тогда как случилось, что он нажрался?
Хороший вопрос.
– Мне прежде не встречались отравления лаконосом, но я уверен, что это оно. Только началось все не с него. Раньше Канюк ягодами не пах. На губах свежие следы. Кто-то напоил его соком.
Когда это случилось, Канючий Зоб наверняка был без сознания. Даже больного, его трудно было бы завалить.
Никто не смотрел на меня с нарочито невинным видом, так что сразу определить злодея не вышло. Но главный вопрос был не «кто виноват?», а «зачем он это сделал?». Канюка все любили.
Может, телохранителя пришлось устранить, чтобы достать Дохломуха?

Я позаботился о том, чтобы мы могли заливать в Канюка жидкость так же быстро, как она из него выходила. Мне снова захотелось спать. Капитан наблюдал. Третий помогал, ну, или что-то вроде того. Минкус Скадд разлегся на моей койке и уснул. Одурманенный снадобьями, Дохломух едва дышал.
– Опять в кровать торопишься? – спросил Старик. – Что-то интересное приснилось?
Ото сна у меня оставались только ностальгические воспоминания.
– Снилась Госпожа в Башне.
– А обычно не снится?
Будучи пленником Госпожи, я проводил с ней много времени. И с тех пор на долгие годы стал объектом язвительных шуток.
– Нет. Почему спрашиваешь?
– Может, она хотела тебе что-то передать?
– Не исключено, – неохотно согласился я. Госпожа не знает лучшего способа подлить масла в огонь, чем связаться со мной.
– Расскажи, что помнишь, пока воспоминания не улетучились.
– Поздно. Уже улетучились. Но… Канюк там тоже был. В улыбающейся маске.
– Вот как? Были бы под рукой колдуны, мы бы тебя загипнотизировали и расспросили.
Ему хотелось, чтобы мой сон был послан Госпожой.
– Гоблин мог бы принять послание.
Для Гоблина это стало бы пыткой, но я бы не возражал. Мне же легче. Его ведь не обвиняют в неподобающих связях с ней.
Дохломух застонал. Обезболивающие отпускали его. Я проверил, не кровоточит ли рана под повязкой.
– Один и тот же кошмар каждую ночь с тех пор, как исчезли колдуны.
– Но ты ничего не сказал, несмотря на то что тебе снилась она?
– Потому и не сказал.
– Понятно. Не хочешь давать пищу злым языкам. Видишь какую-нибудь связь между сном и колдунами?
– Может быть.
До сего момента я об этом не задумывался. Всем людям снятся сны. Иногда кошмарные. То, что удается потом вспомнить, редко бывает связным. Я не думал, что в моем сне заложен какой-то смысл. Теперь до меня дошло. Она действительно посылала мне сообщение, но я отказывался внимать.
С тех пор как Зораб прошептал «мухи», прошли сутки. За это время случилось столько всего запутанного, что и во сне не увидишь.
Я снова дал Дохломуху подышать вымоченной в зеленом растворе тряпкой, и тот провалился в глубокий сон.

Дверь распахнулась. Внутрь ворвались холодный ветер и снег, а с ними Эльмо.
– Гляди, кого я поймал! – прогромыхал он.
Он держал за шиворот едва стоящего на ногах Гоблина. Уродец осел на пол, вращая глазами. Его зрачки выглядели нездорово.
– Что с ним?
– Пришлось тюкнуть по башке, чтобы не рыпался. Может, контузил слегка.
«Тюкать» упрямцев входило в список обязанностей Эльмо.
Нашлись бы люди, которые сочли бы «тюканье» Гоблина или Одноглазого благословением свыше.
Колдун подал голос:
– Зачем он на меня набросился?! Я как раз к вам шел.
Никто в это не поверил.
– Где тебя черти носили?! – рявкнул Капитан. – Чем ты занимался?! Учти, привычных отговорок я сейчас не потерплю.
Взгляд Гоблина прояснился, заработал жалкий мозг.
– Госпожа прикоснулась ко мне. – Он злобно покосился на меня. – Я отдыхал в моей берлоге. Но тут появилась она – все потому, что ее любимчик то дрых, то квасил, когда она пыталась связаться с ним. А когда объявился Чодроз, я сбежал, потому что узнал его подручного. В Чарах мы с ним схлестнулись.
Выходит, Канюк был на стороне врага? Не то чтобы я удивился. Многие считали, что перебежчиком быть лучше, чем мертвецом. Сама Шепот тому пример. Я помог ее захомутать, и с тех пор она меня ненавидит.
Гоблин продолжал:
– Мне нужно было уединиться. В поисках истины пришлось отправиться в мир демонов.
Старик нетерпеливо взмахнул рукой: «Поживее!»
– Я не хотел показываться на глаза Тешу. – Тот вряд ли забыл схватку с колдуном из Отряда. – Тогда он был известен как Весьма Одаренный Шиираки, Чароплет.
Я помнил это странное имя.
– Его же вроде закопали в общей могиле с другими колдунами мятежников?
– Его родня тоже так считала. Но я поймал его выжившего фамильяра, который знал правду. Я слегка его простимулировал, и он выложил все.
– Простимулировал? – переспросил Старик.
– Я пообещал, что ни о чем не расскажу Госпоже. Фамильяру довелось однажды побывать в Башне, и после сражения ему совсем не хотелось оказаться там снова.
Я мог его понять.
– Так что здесь происходит? – Старик терял терпение. – Поговорил ты по душам с этим дружелюбным демоном, а дальше что?
– Все весьма запутанно. Чодроз считает, что его послали выведать, нашли мы Портал Теней или нет. Демон должен его уничтожить. Ну и нам насолить, если получится. А вот у Теша задание посерьезнее. Убить Чодроза, обстряпать это так, чтобы свалить вину на Отряд, и захватить Портал Теней. Не уничтожать. Также ему приказано по возможности избавиться от командиров Отряда.
– Канюку поручалось убить Дохломуха?! – удивленно выпалил я.
– Похоже, Шепот сильно недовольна Чодрозом.
Дохломух долгое время был ее любимчиком.
– Вот же стерва!
Сделавшись Взятой, она неистово возненавидела весь мир. С одной стороны, Шепот попала в число самых могущественных людей на свете. С другой – стала рабыней Госпожи.
Сонливость как рукой сняло.
– Выходит, Дохломух – нормальный мужик, а Канюк – злодей? – Все мои прежние догадки оказались ошибочными. – А Одноглазый здесь каким боком?
Капитан грозно навис над Гоблином, намекая, что лучше тому ничего не утаивать.
– Даже не знаю. Поначалу он держался со мной, но, когда Теш назвал зараженных чинками , коротышка схватил свою сумку с ядами и пропал. Ему известно, что это за существа. Не знаю откуда. Мелкий засранец ведает то, что другим и не снилось. Он сказал, что с уходом холодов нам всем крышка. Больше я его не видел.
– Про Теша и тварей тебе Госпожа рассказала?
– Сам додумался. Она связалась со мной лишь потому, что ее ненаглядный отказывался слушать. Не хотел бы я поменяться с тобой местами, Костоправ. Твоя женщина на тебя сердится. – Колдун ухмыльнулся во весь рот, показав гнилые зубы.
Я не спешил волноваться. Ее гнев как ненастье – рано или поздно пройдет.
– Зато от нее хотя бы польза есть, – добавил Гоблин. – Как-то узнала, что здесь творится, хотя сама за тридевять земель.
Кажется, кто-то забыл, на что способна Госпожа.
– Что действительно полезно знать, – заметил Капитан, – так это то, что она, видя, как кот гребет на свой хребет, не мешает ему этим заниматься. Такие, как Шепот, своими проделками роют себе яму. Ох как они закричат, когда Госпожа их туда сбросит.
Наш Капитан был непривычно многоречив. Сложно представить, что творилось у него в голове.
Он строго уставился на Гоблина:
– А теперь скажи без утайки, мой волшебный гном, где Одноглазый? Что у него на уме? – Старик жестом приказал Эльмо придержать Третьего на время допроса. – Как отреагируют в штабе, узнав, что Канюк с Дохломухом провалили задания?
Гоблин замялся:
– Сотрут следы. Выдадут Теша за шпиона мятежников. Чодроз и раньше самовольничал, сводил личные счеты вопреки приказам. В конце концов виноваты окажемся мы.
– Как обычно, – кивнул я. – А если они оба выживут? Изменит это расстановку сил?
– Если вытащишь их, жди настоящей потехи. Даже Госпожа заинтересуется.
Капитан произнес:
– Не сомневаюсь. Мы у нее коровья лепешка для приманивания мух.
Точно. Наша хозяйка ведет большую игру. И сейчас мы на очередном повороте сюжета.
– Я их вытащу, – твердо пообещал я.
– Сначала палец из задницы вытащи. – Старик повернулся к Эльмо и кивнул на Третьего. – Пусть покажет, куда тащил еду. Наверняка найдешь там Одноглазого. Можешь его тюкнуть, только не убей. Нужно, чтобы он помог Костоправу. Гоблин, выполняй все приказы Костоправа, пока Канюк с Дохломухом не поправятся достаточно, чтобы станцевать на его свадьбе.

Эльмо с солдатами отыскали Одноглазого в заброшенной хижине на окраине города. Накинули ему на голову мешок и связали прежде, чем он успел рот открыть. Никто даже царапины не получил.
Настроение у Старика было скверное. Он стоял поодаль, сурово глядя на Одноглазого, пока тот выслушивал наставления от Госпожи. Чернокожий коротышка быстро очухался:
– Сосредоточьтесь на Шиираки. Чодрозу больше ничем не помочь, разве что обеззараживающими чарами.
– Гоблин это уже сделал. Заодно и усыпил. Дальше Минкус справится. Это ты напоил Канюка соком лаконоса?
– Сначала подмешал фиренца  в вино. Он думал, вино поможет от поноса. В сладком вине фиренц не чувствуется, только хмелеешь быстрее. Лучше всего подходит ежевичное.
А ежевичное вино одного цвета с соком лаконоса.
– Сок нужен был, чтобы замаскировать настоящий яд?
– Ага. Канюк напился и вконец одурел. От поноса ему уже было худо.
Не новость. Рассказывая, Одноглазый рылся в моей утвари.
– Вот, – протянул он пузырек с грязно-коричневым порошком. – Поможет от фиренца. А лаконос сам выйдет, если много пить.
Я понятия не имел, что такое фиренц. Очевидно, какой-то яд. Как заметил Гоблин, Одноглазый знает то, что другим и не снилось. Он ведь старше самой земли.
Старик напомнил:
– Оба должны выжить. В Башне наблюдают и ждут такого исхода.
Как по сигналу, зазвенели колокольчики. В этот раз их услышали все, а не только бедный сумасшедший летописец. В углу сверкнула молния, растягиваясь в сверкающее кольцо полутора футов в диаметре. Из него выглянула неземной красоты темноволосая девушка. Одарила нас улыбкой, способной осветить весь мир. Подмигнула мне и послала воздушный поцелуй. Всё, теперь старине Костоправу до конца дней покоя не дадут. Не обронив ни слова, девушка исчезла, оставив после себя лишь легкий звон колокольчиков и аромат лилий. Показалось, что за ее спиной стоял еще кто-то. Так или иначе, ее любимые плохие парни догадались, что от них требуется.
– Вот это да! – вырвалось у Одноглазого.
Прежде чем флиртовать со мной, Госпожа внимательно посмотрела на него.
Конкретно от этого коротышки требовалось соблюдать дисциплину. И он будет соблюдать – какое-то время. Одноглазый есть Одноглазый. Другим ему не стать.
С помощью Гоблина и Третьего он занялся Канюком. Я вышел на улицу. Пора подышать свежим воздухом.
Стоял день. С тех пор как Зораб прошептал «мухи», не прошло и тридцати часов. Снег больше не падал, но ветер не унимался. Стало теплее. Под ногами хлюпала грязная жижа. Казалось, весь мир переменился. Не стал совсем другим, но он уже не такой, как прежде.
Капитан вышел за мной:
– Не знаю, что произошло, но будущее теперь кажется светлым.
– Это все та же фраза. Когда бранное поле не бранное? Если эти двое выживут, мы победим, не подняв клинка.
– Не если, а когда.
– Да, Капитан. Когда.
– Полезно будет иметь такого друга, как Дохломух. Он почти на уровне Взятых, только менее покорный. Канючий Зоб, хоть и мерзавец, тоже может нам пригодиться.
– Нужно их охмурить.
– Если выживут, будут навек нам благодарны. Костоправ, Госпожа на нас рассчитывает. События вроде нынешних будут случаться и впредь. Когда враг не враг? Когда он твой друг, одной рукой похлопывающий тебя по спине, а другой вонзающий нож тебе под ребра.
– Пожалуй, вернусь и присмотрю за остальными.
Одноглазый всегда мог подстроить «летальную ошибку», если ему требовалось что-то скрыть.
– Давай. Одноглазый наверняка уже думает, как бы навариться на этой истории. – Старик положил руку на мое плечо, прикоснувшись ко мне лишь в третий или четвертый раз за все годы нашего знакомства. – Ты хорошо справляешься с отведенной тебе ролью. Иди завоюй для нас доверие пары новых колдунов.
Вот, значит, как. Это нельзя назвать чистосердечным признанием, однако… Капитан участвует в некоем тайном предприятии Башни. Может, это он на самом деле крутил роман с каргой?
– Будет сделано, Капитан.

10. Однажды: Дождливая ночь

Каждый день некромант трудился, пока не выбивался из сил. Спал понемногу, обычно прямо в лаборатории, после чего возвращался к работе, вновь и вновь разочаровываясь в результатах.
Ему никак не удавалось преодолеть последнее препятствие. Смерть глубоко запустила когти в Лаиссу и не желала отпускать. Ее можно было сдерживать, но не прогнать. Борясь с ней, некромант все больше привязывался к девушке и все сильнее желал спасти.
Человек, выловивший тело из сточной канавы, ужаснулся бы той привязанности, что испытывал колдун, проживший с воскрешенной вот уже два месяца. Она стала ему семьей. Почти любовницей, но не в плотском смысле. Когда-нибудь, возможно…
Простой эксперимент превратился в миссию по преодолению невозможного.
Некромант не понимал, откуда взялись эти чувства. Но ведь он не знал, кем прежде была его Лаисса.
Дело было в ее происхождении. Любой, кто длительное время находился рядом с ней, обязательно влюблялся в нее.

Ночью разыгралась гроза. Гром пугал Лаиссу. От каждого раската она вздрагивала. Нужно было ее успокоить. Некромант запер лабораторию, опустился в кресло и усадил девушку к себе на колени. Боги сражались за право повелевать ночью. На заднем дворе возмущенно голосили лошади и свиньи. Лаисса прижималась к некроманту. Тот впервые осознал ее женственность. Лаисса чувствовала его возбуждение, пусть и не осознавала, в чем дело.
Он боролся с вожделением, хотя понимал, что ему дозволено все. Лаисса ничего не знает о таких вещах.
Голоса свиней и лошадей перебил вой мастифов. Некромант насторожился. Его псы никогда не выли. Даже не лаяли. Он думал, что они не умеют. Прежде в грозу они вели себя смирно. Вдруг их вой оборвался.
Отвлекшись, девушка никак не отреагировала на возбуждение некроманта. Тот, в свою очередь, не отреагировал на поведение мастифов. И не почувствовал колдовства, на мгновение пронизавшего шумную ночь, когда прекратился вой. А вот на мощнейший удар грома, сотрясший дом до основания, не отреагировать было невозможно.
В лаборатории что-то разбилось. Лаисса вцепилась в некроманта так, что тому стало больно. Грязные мысли покинули его. Это же его дитя. Его дочь. Он принялся качать ее, напевая полузабытую колыбельную.
Гроза прошла. Лаисса не шевелилась. Некромант хотел было сходить в лабораторию, чтобы оценить ущерб и проведать животных. Но ему было так приятно… Он осознал, что Лаисса теплая. Не так, как живой человек, но теплее, чем ему казалось прежде.
Они уснули в обнимку. Могучая гроза уходила все дальше.

11. Давным-давно в далеких землях: Навстречу забвению

Летучий ковер трясло шквалистым ветром. Бушевала буря. Ревун мчался наперегонки с вихрем, опускаясь все ниже. Вытянул сухую тощую руку к поляне, где несколько месяцев назад, в ночь исчезновения Доротеи, заметил карету.
Других улик, не считая собственных догадок, у него не было.
С той ночи он так и не нашел новых зацепок – да и эта зацепка, вероятно, была ложной. Сестры Сеньяк хватались за соломинку.
Ревун облетел поляну, не приближаясь менее чем на сто ярдов к ее границам, но не заметил ничего подозрительного, если не считать двух крупных собак, что появились невесть откуда и, скалясь, следили за ковром. Чародей обнаружил их только с помощью ясновидения. Как и те – его.
– Похоже на колдовство, Бетдек, – произнес он.
– Не похоже, а точно. Я чувствую его. Это очень-очень темная магия.
Грозовой фронт настиг их, принеся с собой громы и молнии. Ревун приземлил ковер под высоким старым дубом. Отсюда они с Бетдек осмотрели территорию, и в первую очередь проем в частоколе, за которым скрывался ветхий домишко. Бетдек тихо поскуливала; при молниях пользоваться ясновидением было больно.
Мастифы остановились в паре ярдов от проема, рыча и не сводя глаз с незваных гостей. Дождь с градом не причиняли им неудобства.
С земли окружавшие холм чары были заметнее, чем с воздуха. Охранные заклинания сплетены и наложены так умело, что даже один из Десяти не успел ощутить их и развеять незаметно, прежде чем стало слишком поздно.
Кто-то очень постарался защитить себя от случайных гостей.
Этим кем-то наверняка был колдун-отшельник, весьма умелый и талантливый. Таких Властелин порабощал или уничтожал, опасаясь, что однажды они бросят ему вызов. Этот был еще и отважным, раз устроил логово так близко к Сумраку.
Ревун оттащил ковер в укрытие понадежнее, под раскидистый каштан. Здесь земля еще долго не намокнет. Свернувшись клубком, будто спящий паук, он сонно произнес:
– Подожду.
В такой позе он был способен делать лишь мелкие вдохи, а значит, и реветь мог только тихо.
Бетдек подошла к частоколу. Вокруг нее буйный ветер взметывал листья и ветки, трепал одежду, как нетерпеливый любовник. При внимательном рассмотрении стало ясно, что преодолеть защитный барьер, не подняв тревогу, невозможно.
Молчаливые мастифы наблюдали за ней, словно подначивая к вторжению.
Дождь, начинавшийся капля за каплей, мгновенно превратился в настоящий потоп. Бетдек терпеть не могла холод и сырость, но видела в них свой шанс.
С собой у нее были заклинания, записанные на картах, похожих на гадальные. Выбрав карту, Бетдек погладила ее, поцеловала, прошептала тайные слова. Выждала момент и метнула карту сквозь частокол.
Гром и молния ударили одновременно, оглушительно. Бетдек отбросило на двадцать футов. Она шлепнулась в грязь и поняла, что почти оглохла. Однако дядя Ревун даже не шелохнулся, а значит, ей ничто не угрожает. Иначе бы он сразу вскочил.
Она была одной из сестер Сеньяк. Даже в шестнадцать лет могла без усилий манипулировать каждым, у кого есть член.
Поднявшись, она поковыляла вперед. Защитная магия развеялась. По десятку футов частокола с каждой стороны было уничтожено; отдельные колья еще дымились.
Мастифы погибли при взрыве. Одного разорвало на куски, другой прожарился до костей. Серьезно пострадали и грядки с овощами и травами.
Дождь припустил с новой силой.
Бетдек подозревала, что выглядит ужасно. Этим можно воспользоваться. Подойдя к дому, она дернула ручку. Дверь открылась. Девушка шагнула через порог. В спину яростно толкнул ветер, обдав водой.
– Помогите, – простонала она, падая.
Внутри было сумрачно; лишь призрачно светили две лампы. Пахло гнилью и химикалиями. Бетдек поползла по грязному полу, едва преодолевая рвотные позывы. А когда к ней приблизились чьи-то ноги в грязных тапках, не сдержалась.
Она распласталась на полу. Простонала:
– Помогите…
И повернулась на левый бок.
Мужчина был невзрачным, такого не выделишь из толпы. На нем был простой, протертый до дыр коричневый халат. На лице смешались удивление и страх. Губы беззвучно шевелились, – а может, к Бетдек еще не вернулся слух.
Мужчина перестал говорить. Подошел к выходу, выглянул наружу. В лицо ударил град. Ухватившись за дверную раму, хозяин высунулся дальше, огляделся в замешательстве, но, кажется, не увидел ничего, что встревожило бы его еще сильнее.
Бетдек вновь попробовала подняться, но обнаружила, что силы и впрямь покинули ее.
Она решила изобразить обморок, чтобы вызвать к себе сострадание, но спохватилась: нельзя отдаваться на волю неизвестного. Обыск немедленно разоблачит ее. Однако без волшебных карт она вполне может сойти за глупышку, заплутавшую в лесу и застигнутую бурей.
Мужчина – могущественный колдун. Вряд ли когда-нибудь он достигнет мастерства, необходимого для создания таких карт, но их природу все равно распознает.
Колдун предусмотрительно затворил дверь и задвинул засов. Больше никаких посетителей. Бетдек чувствовала, как он обновляет защитные заклинания. Сильное колдовство, но не настолько, чтобы дядя Ревун не смог пробиться – конечно, если поймет, что ей нужна помощь.
Колдун повернулся спиной к двери. Его плечи поникли, лицо нахмурилось. Он смотрел в сторону Бетдек, но мимо нее.
Он решал, что делать дальше.
Бетдек всхлипнула. И это было игрой лишь отчасти.
Тут она заметила в ярде от себя чьи-то грязные босые ноги. Девушка уселась на пол, с любопытством глядя на Бетдек, словно никогда прежде не видела других людей. Она была чумазой, одетой в обноски, наверняка принадлежавшие прежде колдуну, но очень красивой. Просто сногсшибательной, если ее помыть и заставить улыбнуться.
Бетдек прохрипела:
– Дор… Дор… – и протянула руку.
Она нашла пропавшую сестру. Или призрак сестры. Или ее двойника. Облаченное в грязные тряпки тело Доротеи, которое не было Доротеей внутри.
Нельзя выдать, что она знает Доротею.
Доротея была искренне удивлена тому, что в мире, кроме нее и мужчины, с которым она живет, есть еще люди.
Самоуверенность, с которой Бетдек явилась сюда, мигом улетучилась. Отчасти потому, что гостья поняла неправильность происходящего. Ей не пристало быть такой слабой. Она должна вскочить и разделаться с колдуном-отступником, схватить Доротею и отвести ее к Ревуну. Или хотя бы найти в себе силы, чтобы позвать дядю на помощь.
Ничто такого она сделать не смогла.
Колдун решился. Приблизился к Доротее и что-то сказал. Сестра, чьи волосы непривычно отрасли и спутались, заметно расстроилась. Она поднялась и вышла.
Колдун принес кривую табуретку, сел и уставился на Бетдек. Он был по-прежнему встревожен, но гораздо спокойнее, чем несколько минут назад. Он снова что-то проговорил – вероятно, задал вопрос. У Бетдек нашлось немножко сил, только чтобы дотронуться до уха и мотнуть головой.
Ей стало страшно. Она с разбегу нырнула в неизвестность, в колдовской клубок чар, замаскированных под иные чары и имеющих целью сбить с толку… Все это было порождением безумного гения с манией преследования, который много лет оттачивал в одиночестве свою изменчивую волшбу.
Она не может позвать дядю. Не может предупредить…
Колдун еще немного поразглядывал ее, затем кивнул. Потрогал ее лоб. Его ладонь была горячей. Бетдек провалилась в небытие. Это случилось так внезапно и безболезненно, что она даже не помыслила о сопротивлении.

12. Наши дни: Озорной Дождь

Гурдлиф Баюн закончил сказку о мстительной сиротке, которую в лихолетье односельчане принесли в жертву. В его рассказе она представала не привычно злобным ожившим мертвецом, а заслуживающей сострадания жертвой.
Мальчуган умел приукрасить любую историю.
Гурдлиф сам был сиротой, но лишений и невзгод не испытывал. Весь Алоэ был ему за родителей. Ему предстояло принять обет безбрачия и стать жрецом Оккупоа. В свои десять лет он уже не находил эту перспективу манящей.
Гурдлиф умел рассказывать сказки, и поэтому мы пускали его в лагерь. Героями сказок часто были сироты. Капитан считал Гурдлифа шпионом. Я полагал, что парень хочет втереться к нам в доверие, чтобы никто не возражал, если он увяжется за Отрядом, когда тот покинет Алоэ. Нам было все равно. Секретов у нас было не много, да и те пустяковые. К тому же парень нас не объедал.
Мы вошли в лагерь, и Гурдлиф сказал:
– Жила-была девочка по имени Сень Сирени. Она была самой красивой в деревне, а когда выросла, от парней не стало отбоя.
Я покосился на него. Он сам еще мелковат, но об отношениях между мальчиками и девочками в Алоэ узнают рано. И не слишком по этому поводу беспокоятся.
Гурдлиф побежал вприпрыжку, чтобы поспеть за мной. Я опаздывал и потому спешил. Сегодняшний прием пациентов в городской клинике затянулся. В пяти лигах вокруг у всех детей разом начался насморк. У Гурдлифа тоже. Местных взрослых эпидемии не трогали, только детей и чужаков. Никто не умирал, но чувствовали себя больные прескверно. Многие предпочли бы умереть. Я и сам через это прошел.
В лазарете меня дожидалась чертова дюжина бойцов, включая регулярных симулянтов.
День был холодным, ветреным. К западу неслись снежные хлопья. Середина зимы миновала, но местные утверждали, что боги лишь дразнят нас обещаниями ранней весны. Я не знал, что лучше. Мерзнуть уже надоело, но теплая погода предвещала новые походы. Мне больше нравилось сидеть смирно и нести гарнизонную службу.
Я был не единственным, кто предчувствовал завершение нашей передышки в Алоэ. Госпожа давно не бросала в бой Черный Отряд. Чем дольше это продолжается, тем дерьмовее окажется наша грядущая кампания.
На плацу упражнялись солдаты. Все делали это по собственной воле, и почти никто не ворчал. Быть может, скоро придется выступать. Нужно быть готовыми к любым опасностям.

Мы с Гурдлифом подходили к штабу, когда услышали чистый мелодичный перезвон колокольчиков, доносившийся сразу отовсюду и в то же время из ниоткуда, едва различимый. По телу пробежали мурашки. Я медленно повернулся, но увидел лишь своих бледных товарищей, также озиравшихся в поисках источника звука.
Госпожа?
Кто же еще?
Черт, Костоправ! Зачем ты о ней думаешь? Одной-единственной мыслью можно привлечь внимание этого чудовища.
Колокольчики звякнули вновь, громче.
В тени у администрации приземлился летучий ковер. На нем стояла женщина. Ковер был пестро раскрашен и переливался, будто павлиний хвост. Разноцветная ткань была натянута на каркас двадцати футов в длину, восьми в ширину и одного в высоту. На ковре возвышалась целая гора мешков, сундуков и ящиков. Женщина звенела на ветру. Звенела при каждом движении. При каждом вдохе.
– Взятая, – благоговейно прошептал Гурдлиф.
Да, безусловно. Одна из них. Наверняка. Но которая? Мне казалось, я встречал их всех, но эта была мне незнакома.
– Новая.
Новая. Конечно. Вдобавок писаная красавица. Я не мог оторвать взгляда от ее черной, чернее самой темноты, юкаты, у которой, казалось, не было границ, как у неба в безоблачную ночь. Она сверкала мириадами огоньков самых разных пастельных оттенков.
Колокольчики зазвенели ансамблем, когда женщина сошла с ковра. Ветер развевал блестящие черные, как и ее одеяние, волосы. В волосах виднелись алые пряди, ярчайшую из которых украшала серебряная заколка с лазуритом. Взятая была по-девичьи стройна, но на лице отпечатались следы многолетних испытаний.
Значит, догадка верна. Это Взятая. Побывала в Башне и вышла оттуда уже служанкой тени.
Никто не поприветствовал ее. Никто не усомнился в том, кто она, хотя Взятые не навещали нас уже несколько месяцев. Последним был Хромой.
Она повернулась ко мне, нахмурила лоб, но тут же одарила улыбкой. В это мгновение из-за туч выглянуло солнце, поцеловав ее своим светом. Мне показалось, что лицо женщины выкрашено белым; поверх белил – тонкие синие линии. Солнце скрылось прежде, чем я смог приглядеться. А затем мое внимание привлек появившийся позади Взятой кот.
У кота было три глаза. Большая редкость. Шерсть его была черной, как волосы хозяйки. Два симметричных глаза были желтыми, но, когда смотрели прямо на тебя, загорались бледно-сиреневым огнем. Третий глаз, располагавшийся посреди лба, был видимой только спереди щелкой. На мгновение он сверкнул красным, затем стал фиолетовым.
Это был не простой бродячий кот. Он был длиннее, изящнее, с грацией юной кошки, но, несомненно, он был мужского пола.
Его взгляд притягивал, почти гипнотизировал.
Я перевел внимание на девушку. Женщину. Ее черты показались знакомыми. Она подплыла ко мне. Гурдлиф восхищенно сглотнул. С ним согласились еще добрых тридцать солдат, глазевших на гостью с трепетом и вожделением.
Кот, как и положено коту, терся у ног хозяйки.
Остановившись напротив, она чуть вздернула голову и посмотрела мне в глаза:
– Благодарю тебя, летописец.
Солнце снова выглянуло из-за тучи. Взятая отбросила густую тень. Из-за ее спины появились двое детей – миниатюрные копии ее самой, мальчик и девочка, близнецы. Им было лет шесть. У мальчика хмурый вид страдающего от старых ран ветерана. У девочки чертовщинка в глазах. Она улыбнулась и подмигнула мне. Лицо ее матери вновь побелело. В этот раз синие татуировки были не такими, как несколько секунд назад.
Но я был слишком увлечен, чтобы на этом зацикливаться.
– Мои дети. – Взятая положила руку на голову мальчику. – Мой Ненаглядный Шин. – Затем девочке. – Благословенная Баку. Мы зовем ее Светлячком.
– Бяка – куда точнее! – съязвил мальчик.
– Анко! Дружок! – прикрикнула Взятая на кота, который принялся бить хвостом и скалить на меня куда более зубастую, чем у обычного мышелова, пасть.
Кот отступил и опять полез под ноги хозяйке.
– Озорной Дождь, – представилась она, словно прочитав мои мысли.
Мне тотчас вспомнилась другая Взятая с такой способностью: ужасная Душелов.
– Раньше я была Тидэс Эльбой.
Невозможно! Мы встретили Тидэс Эльбу всего лишь полгода назад. Детей у нее не было.

Быстро собралась толпа. Хмурые Капитан, Леденец и Эльмо с другими сержантами выстроились у входа в штаб. Впрочем, никто из них не мог соперничать в угрюмости с колдунами-перебежчиками – Дохломухом и Канючим Зобом.
– Нечестивцы бегут туда, где никто не будет гнаться за ними, – заметил Гурдлиф.
За Дохломухом и Канюком водилось множество грехов, но вовсе не водилось чувства юмора. Появление Взятой грозило им, дезертировавшим из восточной армии Шепот, серьезными проблемами, особенно если принять во внимание, что они должны были погибнуть, осуществляя диверсию против Отряда.
Озорной Дождь не обратила на них, да и на других наших колдунов, ни малейшего внимания. Она подступила ко мне; облаченная в перчатку кисть повисла в дюйме над моим левым плечом. Колокольчики звенели не умолкая.
Гурдлиф не отходил от меня ни на шаг. У него были задатки летописца, и он не хотел ничего упустить из виду. Вдруг мальчишка упал на колени. Я не заметил – он был у меня за спиной. Потом он рассказывал, что его ноги приросли к земле, а на плечи легла непосильная ноша.
Пригвоздило и других. Все буквально оцепенели. На глазах у разинувших рты зрителей я заковылял к штабу. Озорной Дождь шагала рядом. Леденец с Капитаном расступились, пропуская нас, затем вошли следом. Писцы в спешке покинули здание. Позднее они утверждали, что им это приказали колокольчики и даже мысли не было воспротивиться.
Взятая хорошо ориентировалась. С тех пор как она была Тидэс Эльбой, ничего не изменилось. Гостья устроилась на почетном месте, в массивном деревянном кресле Старика, среди прочей его неотесанной мебели. Указала на стулья, обычно занимаемые Леденцом и Лейтенантом, который в данный момент был на разведке.
Старик с Леденцом сели. Леденец заметно волновался. Капитан выглядел равнодушным. Он это умел. Мог даже Госпоже внушить, что она ему безразлична.
Взятая сжала мою руку, приподнялась и чмокнула меня в щеку:
– Это за прошлый раз. Вот только руки не стоило распускать. – Она поцеловала меня снова, ближе к губам, нежнее и дольше. И почему я не побрился? – А это от Той, Что Объединяет Всех Нас.
Колокольчики звенели. Озорной Дождь? Еще какой озорной! Свидетелей было всего двое, оба не из болтливых, но я не сомневался, что слухи разлетятся быстро. На меня обрушится новая, гигантская волна сплетен.
За что Госпожа так меня мучит?
Едва не заплутав в дебрях собственной души, я все же нашелся с вопросом:
– А куда подевались дети?
Пушистый демон Анко тоже куда-то исчез.
– Они со мной. – Взятая крепко, властно сжала мою руку.
– Зачем пожаловали? – Тон Капитана был непривычно резким и нетерпеливым.
– Я должна запечатать Портал Теней. Его попытаются открыть. Вы должны помочь мне это предотвратить.
– А разве ты… – вырвалось у меня.
Старик метнул в меня испепеляющий взгляд:
– Сиди и записывай.
Не отвечай, вопросов не задавай. Разумеется. Не нужно лишний раз мне напоминать. Я понурил голову и заткнулся.
Ляпну еще что-нибудь и отправлюсь на улицу наблюдать за погодой.
– Тогда – возможно, – сказала Озорной Дождь. – Но не сейчас. Ужасная судьба миновала меня. Нужно найти, кому она теперь уготована.
Так-так. Значит, нам предстоит гоняться за другой бедняжкой, которую против ее воли подчинили темные силы. Весело будет. Нам. А ей – не слишком.
Конфликта не избежать. Те, кто стремится завладеть Порталом Теней и воскресить Властелина, приложат все силы, чтобы вернуть его в мир живых.
Заметив, что с моего языка предательски готовы сорваться вопросы, Старик опять пригвоздил меня взглядом.
Мою правую руку нежно, ободряюще сжали.
Осознав, что моя ценность как летописца превышает мою ценность как врача, я стал заносчивым. Признаю. В моем распоряжении уйма свободного времени, которое я трачу на знакомство с местной историей и фольклором. Никто не разделяет мою страсть. Страсть на грани одержимости.
Иногда это занятие приносит пользу. Капитан не возражает – лишь бы я меньше ошивался в «Темной лошадке». Негоже лекарю напиваться слишком часто.
Никто не любит связываться с колдовством. Многие, особенно сильные мира сего, убеждены, что грамотность – ровня магии. От записанных фактов никуда не скроешься. Что написано пером, не вырубишь топором.
Взятая отпустила меня. Я нашел местечко вне ее досягаемости. Это ее позабавило.
– Разумеется, Отряд окажет тебе любую посильную помощь, – проговорил Леденец тоном смертника, отправляющегося на казнь.
– Разумеется. Поэтому я здесь. Вы ее самые преданные и ответственные сыны.
Колокольчики звякнули. Смех? Издевка? Будучи старым циником, я предположил второе.
А вот с «самыми преданными и ответственными» она попала в точку. Взятые преданы Госпоже настолько, насколько нужно для выживания. Они строят козни, сговариваются и порой бунтуют. Все они падшие ангелы, но падшие недостаточно низко. А мы безопасный инструмент в руках Госпожи.
Наша удача целиком и полностью зависит от ее благосклонности. Среди споткнувшихся ангелов у нас немало врагов.
Старик с Леденцом неподвижно сидели, сложив руки на столе, и разглядывали новую Взятую. Они выжидали. Я тоже выжидал, мысленно желая себе такого же спокойствия, как у них.
Это было лишь первое знакомство, а я уже дрожал как осиновый лист.

Озорной Дождь могла бы подыграть и дождаться, когда Капитан с Леденцом сами выложат карты. Она втихую забавлялась. Я не знал, какой была Тидэс Эльба, поэтому не мог утверждать, что Озорной Дождь – совершенно другая личность.
Впрочем, она провела в Башне достаточно времени, чтобы полностью перемениться.
– Начнем поиски, как только погода улучшится. А пока я познакомлюсь с вами поближе, чтобы понять, как применить ваши способности в той или иной ситуации. Разработаю новую систему разведки. Но сперва мне понадобится жилье. На роскошь не претендую. Главное, чтобы было где работать и держать семью. – Короткая пауза. – Я устала. Мне нужно отдохнуть. Долгий перелет на ковре с детьми сильно изматывает женщину.
У нас не было подходящего свободного жилья и даже места для временного ночлега. Сам Старик мог позволить себе лишь отдельную комнату, в которой помещались кровать и пара сундуков.
Озорной Дождь сообщила, что у нее есть деньги.
Старик сразу заявил:
– Построим тебе все, что пожелаешь. Управимся быстро, если найдем нужные материалы.
Леденец одарил Старика ехидным взглядом, который тот переадресовал мне.
– У Костоправа есть жилье в городе. Он охотно его уступит. А сам в лазарете поживет, как и положено лекарю.
Я хотел возразить, но не осмелился. Моя городская каморка всегда была причиной для раздоров. Леденец боялся оставлять меня вне лагеря. Я же считал, что в Алоэ опасаться нечего, к тому же клиника рядом, а «Темная лошадка» – еще ближе.
Капитан лучезарно улыбнулся:
– Какое элегантное решение сложной проблемы, сержант!
Озорной Дождь считала иначе:
– Господа, я бы предпочла не появляться в городе.
Спорить никто не стал. Перечить Взятым осмеливались только отъявленные безумцы.
– В таком случае осмотрись, – сказал Старик. – Может, найдешь где пожить, пока мы не построим то, что будет тебе по душе.
Наш Капитан – само радушие. В лепешку расшибется ради хозяев.
Но тем временем в темных закоулках его разума уже зреют планы.
– Костоправ, покажи даме лагерь. Пусть чувствует себя как дома.
Я взглянул на Озорной Дождь. Та подмигнула мне. Знала, что затевается хитрая игра.
А может, просто флиртовала. Старый бабник, вроде меня, был бы не против.
Эта женщина – лакомый кусочек.

Не успели мы со Взятой пройти и десяти шагов по улице, как мимо, гонясь за голубями, облюбовавшими края плаца, пронесся удивительный кот Анко. Следом за котом появились дети.
– Где, черт побери, они были? – вырвалось у меня.
– Прятались в тенях. – Эта улыбка Взятой была не столь искренней, как прежние.
Благословенная Баку примчалась с закрытыми глазами и врезалась в Гурдлифа Баюна, который наблюдал за котом. Гурдлиф растянулся в грязи, а сверху на него шлепнулась девочка – какое унижение!
Ненаглядный Шин даже не покосился в их сторону.
– Смотри по сторонам, Светлячок, – строго, как положено матери, произнесла Озорной Дождь. Затем с усмешкой добавила: – Разве это не удивительно? Одна из Взятых сюсюкается с детьми, вместо того чтобы метать громы и молнии.
– Это подозрительно.
Теперь она улыбнулась без натуги.
Подул ветерок. Озорной Дождь под звон колокольчиков подняла дочь. Я ожидал, что ребенок надуется и станет лить слезы, но этого не случилось.
Девочка взглянула на Гурдлифа так, будто раздумывала, выйти за него замуж или убить.
Мне это показалось милым. Гурдлифу – жутким. Озорной Дождь притворилась, будто ничего не заметила.
– Милая, будь осторожнее, здесь больше людей, чем дома, – закончила наставления Взятая.
Светлячок раскачивалась, закинув руку за голову. Расстроенная и сконфуженная, она не смотрела матери в глаза. Просто кивнула.
Озорной Дождь обратила внимание на Гурдлифа:
– Гурдлиф Баюн?
– Да, сударыня.
Откуда она знает его имя? С той поры, когда жила в храме? Он ведь тоже из храмового приюта.
Мальчишка еще не понял, что Озорной Дождь – бывшая Тидэс Эльба, пусть и сильно изменившаяся.
– Гурдлиф, прости мою дочь.
– Сударыня, я не в обиде. Она всего лишь ребенок.
– Верно. Учитывая это, а также то, что она попала в незнакомое место, могу я попросить тебя об услуге?
– Ну… – неуверенно протянул Гурдлиф. Он был убежден, что взрослые всегда хотят от него больше, чем он может дать. – Пожалуй, – без энтузиазма произнес мальчик.
– Пригляди за моими детьми. Чтобы они не угодили в колодец и не свалились с крыши, решив полетать. Они непривычны к улице.
– Ну… да? – Он посмотрел на меня.
Я ответил:
– Хорошая мысль. Не позволяй им покидать лагерь.
Вздох. Сунув пальцы за ремень, Гурдлиф отправился вслед за Благословенной Баку. Та уже успела отбежать на небольшое расстояние, но остановилась подождать.
Ненаглядного Шина было не видно.
Когда Гурдлиф со Светлячком удалились, Озорной Дождь сказала:
– Думаю, им будет полезно пообщаться со сверстником.
– Тогда ты выбрала не того парня. Гурдлиф считает, что ему двадцать пять.
– Значит, и ему будет полезно с ними пообщаться. Что ж, веди меня, летописец. И поддержи, если я вдруг упаду без сил.
Ее голос действительно звучал мертвецки устало.

Озорной Дождь решила расположиться в оружейной, и мы поставили там несколько коек. Оружейники не обрадовались. Взятая обещала не мешать им в рабочие часы, но работы у них был непочатый край. Время, выделенное на подготовку к походу, стремительно сокращалось.
По вопросам строительства со мной не советовались. Я узнавал куда больше подробностей в «Темной лошадке», чем работая в лагере. Наши интенданты без труда раздобыли необходимые материалы. Бюджет Взятой казался неограниченным, но Старик твердо намеревался добраться до его границ.
Проект все расширялся. Озорной Дождь получит в свое распоряжение настоящий дворец – первое не целиком глинобитное здание в лагере.

– Одноглазый хочет запустить лапу в сундук Взятой, – сообщил Гоблин. – Вот только придумает, как свалить это на Шепот или Дохломуха.
– Он правда такой дурак? – спросил я.
Жаболицый старик Гоблин пожал плечами:
– Тупость Одноглазого не знает пределов. А в Алоэ она только ширится. Это чистый, правильный город. Относительно.
– Относительно.
Одноглазый одну за другой изобретал все более отчаянные аферы, совсем не заботясь о собственной шкуре.
Гоблин тоже был на такое способен, но ему хватало благоразумия не совать голову в пасть льву – что, впрочем, куда безопаснее, чем попытка обокрасть кого-нибудь из Взятых.
Гоблин объяснил:
– Одноглазый считает, что она по молодости наивна. Говорит, раз уж мы старика Хромого обвели вокруг пальца…
– Да по сравнению с Хромым сам Одноглазый гением покажется. Хромой – плохо смотанный клубок эмоций и неотшлифованного, пусть и огромного, таланта к магии. Да и Госпожа нас прикрыла. – Я не стал лишний раз говорить о том, что Хромой не отвяжется от нас, пока не удовлетворит жажду мести. – Озорной Дождь неглупа, и она на хорошем счету у Госпожи. Постарайся объяснить это Одноглазому. С палкой, если понадобится.
Я согнул мизинец в тайном знаке. При первой возможности Гоблин мельком взглянул туда, куда я указывал.
В тени клубком свернулся Анко. Кот притворялся спящим, но его уши вздрагивали.
Наш разговор начался снаружи лазарета. Продолжился по дороге к плацу. В конце концов Гоблин пробормотал:
– Никогда не видел таких странных котов. Обычные за солнечными зайчиками гоняются, а этот – за тенями.
– Ты ведь понимаешь, что он на самом деле не кот?
– Конечно. Не думал, что ты тоже заметил.
В последнее время мы почти не общались. По правде говоря, с тех пор, как прилетела Озорной Дождь, я вообще мало с кем общался. Она реквизировала все мое свободное время, да и в часы приема пациентов тоже нередко присутствовала. Только в город со мной не ходила. Мне было любопытно, кого или чего она избегает.
Ее нахождение в лагере не было секретом. Скрыть это было бы невозможно. Солдаты каждый день сотнями ходили в город и обратно. У многих были подруги. Некоторые бойцы были из местных, они навещали семьи. Если Озорной Дождь от кого-то таилась, то этот кто-то также таился от нее. Никто ее не разыскивал.
Когда Взятая не ходила со мной под руку, в моей тени обязательно ошивался Анко. Или дети крутились под ногами.
– Твоя подружка, верно, боится, что ты ей изменишь, – предположил Гоблин.
– Это так же логично, как любой из моих домыслов. – Зануда Костоправ не стал спорить и обломал коротышке все веселье.
Мы пришли на плац. Голуби, как обычно, провоцировали Анко. Здесь не было теней, в которых он мог бы спрятаться. Я сделал вид, что проверяю, есть ли вода в ведрах, – давно осточертевший ритуал.
Анко решил, что не стоит мучиться под солнцем, не имея возможности кого-нибудь убить, и ушел. Сию же секунду ко мне потянулись дети.
– Предупреди Одноглазого, – велел я Гоблину. – Убеди его. Она уже за ним следит.
Когда Отряд вляпывается в дерьмо, Одноглазый – наша палочка-выручалочка. В любое другое время его так и хочется утопить. Нет ничего приятней, чем избавиться от занозы в заднице.
Мы расстались. Гоблин отправился побеседовать со своим подельником, а я – проверить ход строительства.
Я надеялся, что Взятая перестанет ко мне навязываться, обзаведясь собственным жильем. Этой надежде не суждено было сбыться.

Старший плотник ворчал:
– Опять переделывать. Сколько можно? Уже устал от этого «стройте шире!».
Старик, всегда бережливый в отношении казны Отряда, не скупился. Дом для Взятой должен стать основательным постоянным сооружением, которое можно будет передать в пользование местным, когда Отряд покинет Алоэ.
Строительство – а в первую очередь щедрые расходы на материалы и работников – подарило нам новых друзей.
Капитан ни за что не пустил бы в лагерь чужаков, если бы у него не было на то причин. Возможно, он хотел, чтобы шпионы мятежников решили, что выведали все наши тайны – которых у нас в самом деле не было. А может, он просто проверял, как местные отреагируют на Озорной Дождь и ее детей.
Она не сводила с меня глаз и из-за этого сама всегда была на виду. Ведь я ни минуты не сидел дома.
Признаюсь, внимание к моей неказистой персоне мне льстило.

Последний из сегодняшних симулянтов покинул лазарет, ворча под нос. Я прописал ему интенсивные упражнения. Прозвенела Озорной Дождь. Я и забыл, что она рядом. Умеет же быть тихой и неподвижной, будто статуя. Она спросила:
– Как дела с больными в городе?
– Простуженных гораздо меньше. – (Ее дети избежали заражения, несмотря на регулярное общение с Гурдлифом Баюном.) – Несколько царапин. Зашил один порез – просто на всякий случай. Ножи деткам не игрушки.
– Значит, ты теперь героический борец с эпидемией?
– Я не дурак. Не говорю никому, что простуда сама пройдет и приходить ко мне не обязательно.
– Преимущество профессии? Ставить себе в заслугу то, что делает природа?
– Женщины, как вы циничны. – Тут я вздрогнул: я позволил себе фамильярничать со Взятой.
Она улыбнулась, словно прочитав мои мысли, и сменила тему:
– Я давно не видела Гурдлифа Баюна. Хотелось бы, чтобы он почаще заглядывал.
– Без обид, но твои дети кажутся ему чудны́ми.
Она недовольно звякнула:
– Почему?
– Им вроде бы по шесть лет, – (Озорной Дождь не назвала точный возраст детей), – но они ведут себя по-взрослому, держатся отстраненно и совершают странные поступки.
– Это из любопытства. Для детей такое естественно. Ты ведь тоже когда-то был ребенком и наверняка хотел узнать больше об окружающем мире.
– Верно, дети любопытны. Но обычные дети не сидят часами на одном месте, разглядывая людей. Они не могут сосредоточиться надолго. Им нужно часто переключать внимание с одного на другое. Шин со Светлячком даже стреляных волков, вроде Дохломуха с Молчуном, пугают.
Я не упомянул Анко. Демонического кота ненавидели все без исключения, пусть и не могли толком объяснить почему.
– Тогда им тем более нужно общение. До Гурдлифа они не встречали других детей.
– И долго еще ты собираешься их оберегать?
Дзынь-дзынь. Уже не так сердито, но отнюдь не весело.
– Пускай погуляют в городе, – предложил я. – Здешняя детвора выбьет из них все причуды.
А скорее, научит не выставлять их напоказ.
– Плохая идея. Самоконтролю они тоже не обучены.
Об этом я не подумал. Да, они дети, но в то же время смертельно опасные юные Взятые.
– Кстати, почему тебе так важно всегда знать, чем я занят? – отважился я на вопрос.
– Что? Не понимаю.
– Ты, дети, кот… Кто-то из вас всегда рядом со мной. Всегда наблюдает.
Она с веселым звоном улыбнулась:
– Когда ты просил Гоблина предупредить Одноглазого, чтобы тот не дурил, никого рядом не было. Да и в город ты ходишь один.
В это я не верил. Мне все уши прожужжали о диковинном отрядном коте, который никого к себе не подпускает.
Озорной Дождь развела руками. По лазарету разлился колокольный перезвон. Я не понимал, как рождается этот звук, что он означает и почему та, чьего гардероба хватило бы на целый женский полк, постоянно носит одну и ту же темную юкату.
Когда я об этом спросил, Озорной Дождь не ответила. Но заметно опечалилась.
Я не понимал, в чем дело, хоть и сам провел некоторое время в Башне. Оттуда никто не выходит прежним. За прошедшие десять дней я понял, что Озорной Дождь слишком по-человечески заботится о детях, которых она никак не могла родить и вырастить до их нынешнего возраста. Это было ее главной бедой.

Старик отгрохал для Взятой настоящий особняк. В нем были кабинеты, которыми она никогда не воспользуется, и колоссальное по площади личное пространство. Был и отдельный кабинет для отрядного летописца, хотя тот был вполне доволен тесным закутком в штабе. К кабинету прилагалась и спальня, где летописец сможет отдыхать, когда у него не будет желания топать в лазарет. Наконец, на первом этаже было две тысячи квадратных футов свободного места, которым Отряд волен был распоряжаться по своему усмотрению.
Озорной Дождь должна была поселиться на втором этаже. Третий предназначался для прислуги и кладовых.
Две тысячи квадратных футов. Старик, хитрая шельма, устроил нам отличное местечко без всяких затрат для Отряда.
Теперь понятно, почему он был столь услужлив.
Впечатлен был даже Гурдлиф. Озорной Дождь попросила игровую комнату для детей. Гурдлиф Баюн может приходить туда когда пожелает.
Глядя на свои последние записи, я понимаю, что превратился из вовлеченного в события наблюдателя в историка. Мой язык стал суше, нейтральнее; я меньше времени уделяю характерам и размышлениям над вопросами «кто?», «как?» и «почему?» в угоду вопросу «что?». Уверен, это неминуемый побочный эффект от длительного пребывания на одном месте в комфортных условиях.

– Ладно, – сказал Старик, – даю тебе пять минут на жалобы. Для начала объясни, почему это должно меня колыхать.
– В чем дело с этой Взятой?
– Какое дело?
– Не успела она сойти с ковра, как ты пристегнул меня к ней.
– Вот как? Я не согласен. Спрос рождает предложение. Это все для удобства. Тебе не нужно…
Он принялся нести какую-то чушь.
– Солдаты распускают слухи о том, что мы сожительствуем.
– Ага. Начинаешь жаловаться всерьез. Хочешь сказать, что это неправда?
В буквальном смысле, учитывая, что мы живем в одном доме, – возможно, но…
– Одно дело, если бы я сам так хотел. Но мне кажется, кто-то нас к этому подталкивает. – Я сурово посмотрел на Старика.
Прошла минута. Капитан молчал. Наконец он заявил:
– Каждый из нас обязан выполнять приказы. Так заведено в армии.
Может быть, намекал на то, что виной моим неудобствам кое-кто в Башне.
Возможно. Однако Старик тот еще сукин сын, он способен даже Госпожу использовать, чтобы манипулировать мной. Вот только… зачем? Чего он хочет этим добиться?
Я не был эмоционально готов принять мысль, которая так и стучалась в голову: а может, у него на уме нечто совсем противоположное?

Начали твориться странные вещи. Более странные, чем обычно.
Множились суеверные слухи. Люди видели призраков, чудовищ и прочую нечисть. Местные верили, что божества и духи живут в каждом камне, водоеме, дереве и что большинство этих духов обожают портить жизнь своим соседям-людям. Порой нам приходилось ждать, пока местные задобрят своих духов, чтобы получить разрешение сделать что-нибудь. Это сильно раздражало.
Хладнокровные и практичные жители Алоэ способны вдруг превращаться в бешеных фанатиков. Проведя здесь год, я по-прежнему не понимал, как это работает.
Местные мифы и легенды я узнавал от Гурдлифа Баюна и Маркега Зораба из «Темной лошадки». Но и они не смогли пролить свет на это явление.
На дверях городских зданий и в лагере вывешивались бумажки. В первую ночь появилось тридцать – каждая шестнадцати дюймов в длину и три в ширину. На каждой тонкой кистью и необычными чернилами выведены незнакомые символы. Местные называли эти полоски талисманами и, похоже, придавали им огромное значение.
В их размещении не было логики. Один листок прикрепили к двери моей городской клиники. Я с руганью сорвал его.
Бабах! Взрыв был не более реальным, чем позвякивание колокольчиков Озорного Дождя. Впрочем, вспышкой и дымом он сопровождался.
Символы с талисмана были теперь выжжены на двери.
И так со всеми бумажками, если их срывать.
Старик вызвал наших колдунов. Все они выражали полнейшее недоумение и ничего не знали. Тогда он пригласил Взятую.
– Эти символы мне незнакомы, – сказала она. – Не могу их расшифровать. Возможно, талисманы созданы для того, чтобы удержать кого-то или что-то внутри или снаружи дома. Скорее всего, снаружи, ведь талисманы появлялись и на дверях домов, в которых не было жильцов.
– Так кого же? Или что? – уточнил я.
– Могу предположить, что это преграды для духов.
Ага. Ясно. Но кому это надо? И зачем лепить исписанные тарабарщиной бумажки куда ни попадя?
Ответ был.
И причина была.
И тем и другим, вероятно, была Озорной Дождь. Некие силы хотели отвлечь ее от поиска Портала Теней, чтобы самим завладеть им.
Если это и так, талисманы все равно странное оружие нападения. Их эффект неочевиден. На Анко и близнецов они не действуют. Никому не доставляют неудобств – ни местным, ни солдатам.
Однако они нарушали душевное равновесие суеверных жителей.
Я мог понять, почему талисманы появлялись в городе. Но как воскресителям удавалось пробираться в лагерь, расклеивать бумажки и уходить незамеченными? Часовые, конечно, смотрели вполглаза, ведь серьезного повода для тревоги у нас до сих пор не бывало, но на посту никто не спал.
Здесь замешано колдовство – такое, что позволяет злоумышленнику оставаться незамеченным.

Озорной Дождь повела меня на свиноферму – шумный участок к западу от лагеря, вдали от города. Ворота были запечатаны двумя талисманами. За последние два дня это было самое странное место, где я их видел.
– Ты близок к разгадке? – спросила она.
– Сударыня?
Неистовый звон. Суровый взгляд. Резко похолодало. И чем ты провинился на этот раз, Костоправ?
Откуда-то донесся громкий вой Анко.
– Какая еще «сударыня»? Летописец, ты на двадцать лет меня старше.
Ближе к десяти, но спорить я не стал.
За нами подглядывали Леденец, Эльмо, Дохломух и еще несколько любопытных. Какой-то паршивец захихикал. Другой попытался заткнуть его, чтобы мы не услышали. Озорной Дождь обернулась:
– Проваливайте.
Ее тон был ровным, но сопровождался грозным перезвоном. Звезды на юкате пустились в хоровод.
– Ничего себе! – вырвалось у меня. – Я прежде не видел…
– Тихо.
Я сразу повиновался. Ее настроение быстро испортилось, и виной тому мог быть я. Возраст меня не спасет. Если я что-то натворил, то следующую ошибку рискую допустить уже под землей.
Взятая сорвала талисманы с ворот. Полоски бумаги вспыхнули. Свободной рукой Озорной Дождь развеяла дым.
– Да. Как я и думала.
Меня так и подмывало задать вопрос. Обучение в Башне плохо сказалось на моей способности сдерживать любопытство.
– Теперь можешь говорить.
Надо бы немного поподхалимничать.
– Что я натворил? Мне нужно знать, чтобы впредь не оскорбить тебя.
– Не могу объяснить словами. Все равно не поймешь. Ты такой, какой есть, – результат накопленных переживаний и впечатлений. Ты не знал женщин, кроме сестер и шлюх. И ее, в Башне, – но она, пожалуй, знает о мужчинах еще меньше, чем ты о женщинах.
Может быть. Но объяснение весьма расплывчатое.
Выругавшись, Взятая тряхнула рукой. Передержала горящий талисман и обожглась.
– Идем.
Так закончилась первая вылазка Взятой за стены лагеря. Ее изначальная цель оказалась забыта.
Зато свинарник она уж точно не забудет.
Несмотря на разрешение говорить, я постарался скрыть циничного Костоправа под личиной любознательного до одержимости летописца.

Я сидел в уголке, пока Озорной Дождь общалась с потенциальными слугами. Она решила нанять четырех девушек. Основные требования держала в тайне, лишь твердо указала, что не примет мужчин и женщин, прежде служивших в храме. Видимо, желала избежать встречи с кем-либо, кто был знаком с Тидэс Эльбой.
Наняться вызвались лишь шесть девочек. Причем ни одна не горела желанием прислуживать Взятой. Вероятно, их прислали родители, решившие, что дочерям пора поддерживать семью. Либо они были шпионками. Совсем юные, старшей всего лишь тринадцать. Сложно было бы найти девушку постарше, которая не служила бы в храме.
Озорной Дождь отпустила их, пообещав как можно скорее принять решение.
– Кого из них ты бы взял в свою коллекцию? – спросила она меня.
– Это неприличный вопрос. Вдобавок основанный на абсурдном предположении, что меня влечет к детям.
Широкая улыбка. Веселый звон. Мой проступок на свиноферме прощен.
– Не забывай, что я знаю только своих сестер и женщин для утех, – добавил я.
– А теперь еще и меня в некоторой степени.
– Ты необычна.
– О да, еще как. Пора ужинать.
– Гм…
Она что, играет со мной?
Я проследовал за ней наверх. В ее покоях царил порядок. Как полагается жилищу молодой одинокой матери – если та, конечно, могущественна и сказочно богата.
Чем больше времени я проводил с ней, тем сильнее задумывался о планах Госпожи.
Ужин подавали двое молодых солдат. Озорной Дождь с детьми сидели за квадратным столиком. Я – напротив нее. Ненаглядный Шин – по левую руку от меня, Светлячок – по правую. Кот-демон Анко глодал сырую рыбину в укромном уголке.
Я снова обращал внимание на необычные детали. И кто меня дернул записывать процесс собственного одомашнивания?
Солдаты были из местных. На службу к Взятой перешли с согласия Капитана. Зачем? Что за игру затеяла Взятая?
Кого она хочет обвести вокруг пальца? Мужчину Костоправа? Врача Костоправа? Может, летописца Костоправа?
Иногда люди прикладывают усилия, чтобы я запомнил их такими, какими им хочется. Но с чего бы Озорному Дождю беспокоиться, как она будет выглядеть в Анналах?
Я не видел в этом логики.
А если ее цель – предполагаемый любовник чудовища из Башни? В этом есть своя нелепая логика, если учесть общечеловеческую тенденцию верить в невероятное.
А может, нырнуть с головой в воображаемую теорию заговора и предположить, что Костоправ не дает покоя врагам Госпожи – сумасшедшим, которые вешают воспламеняющиеся талисманы на ворота свинарников?
– Ты слишком много думаешь, – сказала она после десерта, когда ушли солдаты – наверняка отправились обменять сильно приукрашенную историю «из первых уст» на напитки в «Темной лошадке». – И слишком много переживаешь. Не ищи скрытых смыслов. Большинство вещей – именно то, чем кажутся.
Я ничего не понимал.
– Откинься. Расслабься. Пускай жизнь идет своим чередом. Принимай все как есть.
Совсем ничего.
Озорной Дождь отослала детей спать. Они подчинились, но неохотно. Я напомнил им почистить зубы. Когда с этим было покончено, Взятая сказала:
– Уже стемнело. Пойдем выясним, в чем дело с этими талисманами.
Твердо намереваясь остаться целым и невредимым, я отправился с ней на прогулку под луной. Это был лишь второй ее выход за пределы лагеря. На этот раз мы добрались до города.

Пешеходная часть прогулки продлилась, пока мы не свернули за угол особняка и не остановились возле узкой белой двери, на которой пока не появился талисман. Да и вообще бумажек в лагере больше не расклеивали. Из этого можно было сделать какой-то вывод, но мне приходило в голову лишь одно: злоумышленник знает об усиленной охране и не рискует быть пойманным.
На западе, градусах в тридцати над горизонтом, за редкими полосками облаков висел полумесяц. В эту ночь он казался особенно холодным и ярким.
– Помоги мне, летописец.
Озорной Дождь открыла дверь. За ней стоял ее летучий ковер. Она не хотела тащить его по земле и поэтому подняла в воздух. Так и держала, пока мы не нашли место, где можно было его опустить.
Она ступила на ковер. Тот утвердился на мостовой.
– Я знаю, что ты на таких уже летал. Забирайся.
– Гм… – хмыкнул я, не придя в восторг. – Это было давно.
Она звякнула:
– Тогда держись крепче. Я сама еще учусь.
Я не стал напоминать, что она сумела добраться до Алоэ, не потеряв в полете Анко, детей и сундук с деньгами. Впрочем, эта мысль меня успокоила. Немного.
Ковер вздрогнул, оторвался от земли, накренился, развернулся. Я сжал зубы.
– Не стану подниматься слишком высоко, – сказала Взятая. – Если сорвешься, успеешь вскрикнуть лишь разок.
Ясно. Ладно. По правде говоря, меня куда сильнее беспокоило ее внезапное дружелюбие, чем необходимость срочно учиться левитации.
Мы взлетели и направились к юго-западу, сопровождаемые удивленными возгласами с земли. Нас заметили. Сначала мы отдалились от города. Лунного света хватало, чтобы различать быстро сменявшийся ландшафт внизу. Обещанная низкая высота все равно оказалась достаточно высокой, чтобы невзначай не зацепиться за макушки деревьев и позднее за городские постройки.
К Алоэ мы подлетели с запада. Луна висела перед нами; мы остановились в тени у храма Оккупоа. Я перегнулся через край, крепко держась за раму, но почти ничего не разглядел. Сперва подумал, что до земли еще слишком далеко, но вскоре понял: Озорной Дождь выбрала самое темное и укромное место. Здесь нас никто не обнаружит, но и нам отсюда почти ничего не увидеть. Вечная проблема разведчика: чем больше хочешь узнать, тем дальше нужно высунуться.
Ковер кренился и раскачивался. Я вцепился сильнее. Рама застонала. А может, это был я. Озорной Дождь пересела поближе:
– Понял, что к чему?
– Отсюда ничего не видно.
– И не должно быть видно.
– Ты знаешь, что происходит?
– Кажется, знаю. Я не позволяю предрассудкам затуманить мой разум. Тебе известно то же, что и мне. Но у тебя куда больше опыта. Поэтому меня беспокоит то, как медленно ты соображаешь. Нарочно отказываешься видеть истину? Или попросту слишком глуп, чтобы сделать очевидный вывод на основе фактов?
Я немного поразмыслил:
– Скорее, второе.
– То есть ты отбрасываешь факты, которые на первый взгляд не имеют отношения к делу?
– Вероятно. Что я упустил?
– Подумай об этом перед сном. Любую версию необходимо тщательно обмозговать, прежде чем отмести.
Колдуны, колдуньи и эта конкретная Взятая просто обожают издеваться над тобой. Недоговаривают, изъясняются расплывчато и двусмысленно. Безусловно, ради твоего же блага, чтобы ты обязательно задумался о развитии собственного критического мышления.

Я был предоставлен самому себе. Окружающий мир шатался. Небосклон скрылся за храмовым куполом. Моя спутница сказала:
– Ищи крадущегося одиночку.
Ну да. Проще простого.
Ковер обогнул южную сторону храма, где было непривычно тихо. Затем мы свернули в проулок и в шести футах над землей направились в знакомый квартал. Впереди маячили огни, раздавались голоса и скверное подобие музыки.
«Темная лошадка». Временный дом для многих бойцов Отряда. Проститутку здесь не снимешь, но в остальном Маркег Зораб обеспечит тебе первостатейный комфорт – разумеется, облегчив твои карманы.
Внезапно земля стала удаляться. Я вскрикнул и сильнее ухватился за раму.
Ковер вздыбился, затем нырнул вниз и остановился.
– Вроде высота подходящая. – Озорной Дождь встала и подошла ко мне. Ковер прогнулся и опасно покосился. – Вставай.
– Я бы рад, но руки не разжимаются.
– Ты хоть раз падал, летая с Госпожой и ее сестрой?
– Нет. Но я не переживаю из-за этих несостоявшихся падений. Я беспокоюсь о будущих.
– Если это случится, просто маши энергично руками.
Я не нашелся с ответом.
– Ладно. Ты такой смешной, когда боишься. Обещаю поймать тебя, если упадешь. А теперь поднимись хотя бы на колени, чтобы я могла завязать тебе глаза.
В ее руках появилось нечто едва видимое, серебристое в лунных лучах.
– Живее! Мы слишком заметны на фоне облаков!
Мне удалось подняться на колени. Я не горел желанием закрывать глаза, но почувствовал лишь легкое, как у паутинки, прикосновение, прежде чем мое восприятие мира коренным образом переменилось.
Звезды стали точками мглы на закоптелом сером занавесе. Луна почернела, а темное пятно на ней сделалось мутно-красным. Улица внизу переливалась всеми оттенками красного – от почти оранжевого до цвета запекшейся крови. Когда я привык, там, где не было огней, Алоэ предстал как на ладони.
– Что видишь?
Я ответил.
– Животные должны быть коричневыми, хотя мелкие могут быть и красноватыми. Люди и крупные звери должны быть видны отчетливо. Ищи одинокого человека.
Я хотел было возразить, но понял, что управлять ковром, пока Взятая ищет цель, мне не дадут.
Используя «Темную лошадку» в качестве отправной точки, Озорной Дождь пустила ковер кругами. Я заметил группу коричневых силуэтов по направлению к лагерю Отряда.
Взятая повторила:
– Тот, кто тебе нужен, будет один. И он ведет себя необычно.
Довольно скоро я его заметил. Он притворялся пьяным и заблудившимся, но время от времени устремлялся к домам. Опустившись, мы нашли свежие талисманы.
– Попался, – сказала Озорной Дождь. – А теперь проверим мою догадку. Не снимай повязку и придвинься ко мне. Будешь меня направлять. Хочу спикировать прямо на него.

Третий был еще мальчишкой, моложе, чем Озорной Дождь, талантливым, но, на свою беду, попавшим в обучение к Гоблину и Одноглазому. У него не находилось смелости отказать, когда те заставляли его совершать нечто противозаконное. Ему нужно найти эту смелость, иначе, зуб даю, рано или поздно на него повесят преступление, которого он не совершал.
Мы проследили за ним до съемной комнаты в двухстах ярдах от «Темной лошадки» и в одном квартале от дороги, связывавшей трактир с лагерем.
– Мелкий гаденыш неплохо устроился, – заметил я.
Талисманы производились прямо здесь, из самодельной бумаги, с помощью самодельных чернил и качественных каллиграфических кистей. Комната была настолько пропитана магией, что даже я, не имеющий таланта к колдовству, почувствовал.
– Взгляни, – сказала Взятая, развернув найденный на подставке в углу свиток.
Он был исписан символами, похожими на те, что мы видели на талисманах. С каждым соседствовал комментарий на леваневском – древнем языке Алоэ. Я узнал алфавит, но прочесть смог лишь несколько существительных.
– Это словарь. Наверняка украден из городской библиотеки, – проворчал я. – Эти символы – не буквы, а иероглифы.
– Понятно. Кто-то решил основательно похулиганить.
Озорной Дождь издала горловой звук, сопроводив его резким взмахом руки. Третий пискнул. Он потихоньку крался к выходу, но теперь его ноги буквально прилипли к полу.
Я не сдержал смех.
– Теперь понимаешь?
– Понял, как только увидел, кого мы поймали. Ты была права. Я сглупил – следовало первым делом пойти сюда. Не так уж трудно было догадаться, кто все это затеял.

Я вошел в «Темную лошадку» первым и сразу направился в угол, к любимому столику. Одноглазый, Гоблин, Эльмо и ехидный старый повар Голавль воодушевленно резались в тонк. Одноглазый, как обычно, проигрывал, но настроение у него все равно было отличное.
– Вашу мамашу! Смотрите, кого кошка сюда загнала! Мы по тебе скучали, подкаблучник. Твоя старушка выпустила тебя на прогулку? Или ты наконец сбежал?
Угрюмый Гоблин отколол шуточку о том, что подумает моя женушка в Башне, если узнает, что я ей изменяю. Без укоризны. Озорной Дождь – бабенка что надо, и Гоблин настоятельно просил сообщить ему, если между нами все кончится.
Вдруг он запнулся и потерял дар речи. Сам, без посторонней помощи. Его жабья морда побледнела.
Одноглазый скинул карту, выругался насчет новой, затем решил взглянуть, что так напугало Гоблина.
Одноглазый не мог побледнеть. Природа лишила его такой возможности. Вместо этого он превратился в живую статую.
Следом за мной в трактир вошла Озорной Дождь, таща за шкирку Третьего. Шуточки ей не понравились.
Я ее предупреждал. Солдаты – народ грубый, даже в мирное время, когда им нечего делать. Людям утонченным – то есть всем, кто воображает себя более воспитанным, чем окружающие, – нужно пройти проверку в реальных условиях, прежде чем по-настоящему нюхнуть дерьма.
Я усмехнулся:
– Круто ты обгадился, Одноглазый.
Колдун согласился. Даже не попытался оправдаться.
У меня и в мыслях не было подозревать, что он устроил обманный трюк, чтобы стащить деньги Взятой, которые затем где-нибудь закопал бы и свалил все на мятежников. Но только потому я не подозревал, что план изначально казался мне нелепым.
Одноглазому сто с гаком лет. Рано или поздно он должен впасть в маразм. С каждым днем его дурацкие аферы становятся все тупее. Но жизнь его ничему не учит.

– Что думаешь? – спросил меня Старик.
Гоблин отважно выступил в роли адвоката Одноглазого, но позиция защиты была заведомо проигрышной. Пришлось напирать на то, что колдун-коротышка незаменим в бою. Он настоящая заноза в заднице, но в горячую пору становится нашей палочкой-выручалочкой.
На суд собрались все остальные колдуны: Молчун, Дохломух и Канючий Зоб. Молчун выступал в качестве судьи. Другим судьей был Лейтенант, третьим, представляя сержантский состав, – Эльмо. Мальчишка Третий тоже присутствовал, но у него была одна-единственная обязанность – держать язык за зубами.
Дохломух суровым тоном предложил:
– Давайте погрузим его в летаргический сон до того момента, когда нам понадобятся его способности. Сделаем для него специальный гроб, погрузим на отдельную повозку и будем доставать, только когда этого потребует ситуация.
Прежде Дохломух не отличался чувством юмора, но сейчас, безусловно, говорил не всерьез.
– Заманчивое предложение, полковник, – ответил Капитан. – Но конечный результат может оказаться обратным желаемому. В замкнутом пространстве некуда улетучиваться врожденным порокам. Напротив, они будут лишь накапливаться. И когда мы выпустим его…
Старик двумя руками и ртом изобразил взрыв. Все расхохотались. Но так оно наверняка и случилось бы.
Одноглазому было не до смеха. Ему хотелось поспорить, но приходилось проявлять нетипичную для него выдержку. Он понимал, какую глубокую яму себе вырыл.
– Глубже, чем обычно, – вслух пробормотал я.
– Костоправ?
– Простите. Мне кое-что пришло в голову. Поведение нашего коллеги существенно ухудшилось лишь в последний год. Раньше он действовал не столь прямолинейно.
– Гм?..
Ко мне обратились несколько пар глаз и один глаз без пары.
– Год назад наш Одноглазый время от времени выкидывал фокусы…
– Все время, – буркнул Гоблин, притворяясь, что кашлянул.
– …но никогда не вытворял таких глупостей. Того Одноглазого отличал непревзойденный инстинкт самосохранения. Тот Одноглазый ни за что не стал бы рисковать жизнью.
Все интриги Одноглазого, о которых мы знали, непременно заканчивались провалом. Вот только я подозревал, что именно поэтому мы о них и узнавали.
Старик понял, к чему я клоню.
– Хромой.
– Точно. Гадкий злобный карлик никак не остановится.
Мы знали, что Хромой копался в мозгах Одноглазого и Гоблина. Нынешняя тупость Одноглазого вполне может быть следствием этого вмешательства.
– Я могу это исправить, – произнесла Озорной Дождь.
Одноглазый мгновенно превратился в настоящего берсерка. Но за его спиной наготове стоял Канючий Зоб, который был в три раза крупнее. Крутя вытаращенным глазом, коротышка замер. Канюк навалился ему на плечи. Озорной Дождь отвесила Одноглазому пощечину, прежде чем тот успел закончить заклинание. Его глаз закатился, и он хлопнулся уродливой рожей на стол.
Капитан сказал:
– Он твой. Пожалуйста, не сломай. Особой ценности не представляет, но иногда бывает полезен.
– Я сделаю его прежним, – ответила Озорной Дождь. – Если только он не спятил на старости лет.

Мне не объяснили, что Взятая делала с Одноглазым. Следом она взялась и за Гоблина, но этого я тоже не видел. Затем пришла очередь Третьего. С Дохломухом и Канюком она общалась не столь интенсивно, но и они имели бледный вид после «собеседования».
А вот Молчуна Взятая к себе не пригласила.
Молчун был бескорыстен. Он верой и правдой служил Отряду. У Госпожи и ее Взятых не было повода для беспокойства.
Чтобы найти и обезвредить бесов, которых Хромой за считаные дни вселил в наших колдунов, Озорной Дождь потратила несколько недель. Результат вышел неочевидным. Одноглазый всегда останется Одноглазым, что с ним ни делай.
Легче всего пришлось бедняге Третьему. Хромой понял, что парень недостаточно подл, чтобы сотворить нечто отчаянное. Поэтому на его долю выпали лишь унижения.
Другое дело – Канюк с Дохломухом. Отряд купил их верность, гарантировав убежище. В этой части мира самостоятельно они бы не выжили.

Зима собрала вещи и отправилась в восьмимесячный отпуск. Легкие снегопады сменились ливнями. На смену ливням пришли редкие моросящие дожди. Наконец земля подсохла, настало время сеять.
Я постоянно лечил грибок. Распорядился почистить баки и наполнить их дождевой водой, которая была чище, чем в речушке у подножия холма или в открытом колодце. Бросил клич о поиске ветеринара. Старику взбрело в голову, что большие стада обеспечат нам лучшую мобильность. Я в этом сомневался. Чем больше животных ты держишь, тем больше нужно людей, чтобы за ними ухаживать. А у нас были ездовые и вьючные лошади, ослы, мулы, коровы, быки, овцы, свиньи, козы и даже несколько верблюдов. Я справлялся как мог, но был дилетантом и твердо знал лишь, где у животного голова, а где зад.

Гурдлиф Баюн привык к детям Озорного Дождя и стал все чаще пользоваться ее гостеприимством. Изредка он навещал меня, чтобы рассказать новую сказку или поделиться свежими сплетнями, но сразу же убегал. Поздоровавшись с Шином и Светлячком, он возвращался в город.
Мальчишка изменился. Он больше не навязывался в Отряд, догадываясь, что приезд Взятой сулит нам серьезные неприятности. Вариться с нами в общем котле ему было не с руки.
К такому выводу он пришел, перехватывая обрывки разговоров во время игр с Шином и Светлячком.
Я тоже проводил с детьми много времени, но ничего столь интересного не слышал.
Так кто же с кем играл? И во что? Могла ли Взятая намеренно распространять ложную информацию среди местных?
Меня настолько довели издевками по поводу того, что я живу в одном доме с настоящей милашкой – а большинство солдат в жизни не видели такой красоты, – что я с тоской вспоминал времена, когда меня называли плюшевым зайкой Госпожи. Никто не верил, что между мной и Озорным Дождем ничего нет. Я то и дело слышал: «Ей надо с кем-то спать, но с Костоправом-то зачем?» Что означало: «Чем я хуже?»
Старик наверняка знал, что происходит. Он все это подстроил, пусть и наверняка по указке сверху. Леденец с Лейтенантом, вероятно, были в курсе. Кто-нибудь из менее рассудительных колдунов – тоже. Но никто палец о палец не ударил, чтобы облегчить мне жизнь.
Кому какое дело до личных проблем Костоправа?

Дети улеглись спать. Их кровати выглядели так, будто ими пользовались только при свидетелях. Анко отправился наводить ужас на ночных существ. Пусть он и не был настоящим котом, но кошачьи развлечения обожал. Несколько дней назад вернулся без половины правого уха, сильно встревожив Озорной Дождь. Зря. Коты ведь постоянно дерутся.
– Сегодня на тебе новая юката, – заметил я.
– Нужно хотя бы изредка стирать старую, – томно улыбнулась Взятая.
– Барашек очень вкусный.
– Сана прекрасно готовит. Для ребенка. Что тебя беспокоит? Расскажи.
Кем бы она ни была, Озорным Дождем или Тидэс Эльбой, она не ходила вокруг да около. Мне это нравилось.
– Жилищный вопрос.
Она широко улыбнулась:
– Не хочешь, чтобы люди думали, будто мы трахаемся?
– Ну… вроде того.
– Сходи в город. Половине местных женщин охота узнать, что в тебе такого особенного, раз ты приглянулся Взятой.
С этим я уже сталкивался.
Озорной Дождь рассмеялась, но ее новая юката не звенела, как старая.
– Краснеешь, в твоем-то возрасте? Ладно, не стану тебя мучить. Для нашего совместного проживания есть причина.
– Об этом я догадался. Но не понимаю какая.
– Это нужно именно для того, чтобы все думали, будто мы спим вместе. Так мне не приходится волноваться из-за шестисот похотливых солдат. Почти не приходится. Все из-за слухов о вас с Госпожой… Она ведь иногда тебя навещает, поэтому слухи вполне правдоподобны. Так?
Я кивнул.
– Обычно при свидетелях? В самый неподходящий момент?
– Верно.
Я вспомнил, как Госпожа несколько раз пыталась связаться со мной под аккомпанемент колокольчиков.
– Человек, длительное время находившийся в Башне, может считаться любимчиком той, которая там обитает. Кто отважится навредить ему и тем самым вызвать ее гнев?
– Но я не хочу…
Ладно. Чего спорить. Я заметил слона в посудной лавке.
Воображаемый роман с Костоправом оберегал Озорной Дождь от ненужных забот. Летописец пользовался безграничной поддержкой автора этого сценария.
Я хотел было спросить, кто защитит ее от меня, но решил, что это глупо и неискренне.
– Не желаешь ли полетать под луной? – (По выражению ее лица я предположил, что она копалась в моих мыслях.) – Луна почти полная. Так романтично.
– Нет. Мне и без твоих заигрываний тяжко.
Ее черты исказила мрачная злоба. Озорной Дождь была разъярена, но вымучила улыбку:
– Конечно-конечно. Только сестры и шлюхи.
Эта мантра – стандартный ответ на вопрос, который не был задан. Или был задан, но не был мною воспринят как вопрос.
Я сделал что-то не так. Опять. Но что?
Почему ладить с людьми всегда так сложно?
Пока я не ляпнул что-то лишнее и не усугубил ситуацию, Озорной Дождь сказала:
– Вопреки всеобщему предубеждению, мужчина с женщиной могут быть друзьями.
– Зуб даю, что для мужчины это сложнее. Он всегда думает другой головой.
Озорной Дождь резко сменила тему, но я понял, что она имеет в виду.
– Покой не продлится долго.
– Пожалуй, что так.

Начался весенний сев. В штабе придумали план, согласно которому «добровольцы» должны помогать крестьянам. Одно из столь любимых Стариком упражнений для души и тела.
Это работало, потому что имперский налог был соразмерен нашим усилиям, а значит, мы могли есть досыта и приумножать наши стада.

13. Однажды: Исчезнувшие без следа

Некромант удивился собственному хладнокровию. Относительному, учитывая, что ему впервые пришлось иметь дело с чем-то подобным.
Он готовился к этому морально и физически с того самого дня, когда пригнал к одинокому холму повозку с инструментами.
Женщина, ворвавшаяся в его дом, не была и наполовину так умна, как полагала. Она была юна и нетерпелива, но весьма сильна, раз сумела призвать молнию. Наверняка из древнего влиятельного рода – об этом можно судить по одежде.
Неужели она всерьез рассчитывает, что он поверит, будто молния разрушила забор и изжарила мастифов в тот самый момент, когда в его дом забрела потерявшаяся девочка, лишь по случайному совпадению?
Даже если бы от нее не разило Сумраком, он бы все равно не поверил. Когда в деле замешано колдовство, совпадениям и случайностям нет места. Недоверию он научился с детства.
Некромант радовался, что подозрительность подвигла его зачаровать все вокруг тысячами легких, почти незаметных заклинаний, которые реагировали на любых живых существ, кроме него и Лаиссы.
Он попытался допросить незнакомку. Та не отвечала, лишь показывала, что ничего не слышит. Ее контузило – должно быть, временно – заклинание, пробившее частокол.
Ничего не добившись разговорами, некромант погрузил незваную гостью в сон. Его беспокоило, что она столь юна. Что-то не сходится… Однако молодость может быть лишь иллюзией, наложенной, чтобы сбить его с толку. Хозяева Грендирфта…
Эта девушка – из Сумрака, но ни у кого в Сумраке нет причин интересоваться некромантом, если только это не происки законников. Хотя… Что, если ищут девушку из канавы? Но зачем? От нее ведь избавились.
В Сумраке живут сплошь безумцы. Степень их безумия неизмерима. Некромант понимал, что и сам не в здравом уме, но твердо верил: его рассудок гораздо ближе к нормальному, чем у других.
Эта точка зрения была скорее идеалистической, нежели отражающей истинное положение вещей.
Впрочем, в данный момент две эти точки сошлись.
Незнакомка лишь немного старше Лаиссы. Но нельзя забывать, что ей по силам призвать молнию. Нельзя думать и о том, что она напоминает ему дочь. Она неглупа. Небезобидна. Рано или поздно гостья придет в себя, и он может этого не заметить. Малейшая неосторожность, и…
Некромант шустро обыскал девушку:
– Чуть не забыл… А это еще что? Ого! – Он перебрал найденную карточную колоду. – Умно. Но ты, дорогая, переоценила себя. Такие вещи нужно защищать от посторонних, чтобы те не могли ими воспользоваться.
Дальнейший обыск дал только пару зачарованных колец, для некроманта бесполезных. Он просто бросил их в угол.
Так. На время она обезврежена. Пора заглянуть в завтрашний день.
– Лаисса, я проверю животных. Приглядывай за этой девушкой, пока я не вернусь. Сможешь?
Он не ждал ответа и не дождался. Лаисса почти не разговаривала, но всегда слушалась.
На мгновение некромантом вновь овладела похоть. Он гневно, с отвращением, отогнал ее. Нужно быть последним негодяем, чтобы вожделеть собственную дочь.

Некромант не рассказывал дочери всей правды. Лишь малую ее часть. Бедняжке было достаточно того, что он заботится о ней и обнимает в страшную грозу.
Зачем ей знать больше?
Некромант окинул взглядом девушек и вышел под дождь, аккуратно закрыв за собой дверь, чтобы они не простудились.

Присев рядом с незнакомкой, Лаисса наблюдала, как та дышит. Дотронулась до щеки. Девушка была очень теплой, почти как Папа.
После минутного созерцания Лаисса собрала украшения, которые Папа снял с незнакомки. Тяжелые кольца тоже были теплыми на ощупь. Приятными, почти знакомыми. Поразглядывав немного, Лаисса сунула их в карман и перевела взгляд на девушку.

Некромант разрыдался над телами мастифов. Собаки верно служили ему с тех пор, как он сюда приехал. Они так состарились, что ни для кого не представляли угрозы. Но выглядели грозно до самого конца.
Колдун продолжил обход. Прошел через брешь в частоколе. Направился в лес, уверенный, что найдет там любопытные следы. Ливень не прекращался, яростно заливая все вокруг. Даже по давно пересохшим руслам речек и ручьев неслись стремительные потоки.
Некромант поселился в этой глуши, желая наказать себя за утрату Лаиссы. Тринадцать лет назад? Четырнадцать? Все эти годы он непрерывно, одержимо изобретал новые мудреные заклинания. Каждое дерево, каждый куст в четверти мили вокруг содержали в себе его творения. Некромантом повелевали чувство вины, мания преследования и одержимость. Такие мощные, что он порой забывал о сне.
В тех направлениях, откуда угроза была вероятнее, его оборонительные позиции протянулись гораздо дальше чем на четверть мили. Однако ему ни разу не пришло в голову, что нападение может быть совершено с воздуха. Кто бы ни явился по его душу – а некромант был уверен, что кто-нибудь обязательно явится, – он будет связан по рукам и ногам паутиной чар прежде, чем достигнет самых серьезных укреплений.
Колдун был уверен, что его тенета способны остановить и связать самого Властелина.
В эту ночь, в разгар самой яростной бури в современной истории, он получил подтверждение тому, что его колдовство было достаточно тонким и изощренным, чтобы пленить одного из Десяти Взятых.
Пробираясь по расставленным в паутине ориентирам, некромант обнаружил под раскидистым каштаном летучий ковер. Это дерево было его любимым. По внешним признакам он узнал спящего. Значит, незваную гостью привез Ревун. Неприятно.
Некромант почти не поддерживал связи с внешним миром, но был наслышан о том, что все Взятые находятся у границ разваливающегося Владычества. Так что же, политическая ситуация не столь бедственна, как утверждают слухи?
Ему не было дела до политики Владычества. У него была собственная империя, с политикой полной изоляции. Империя для одного… Нет. Уже нет. Теперь он правит государством для троих.
Он положил ладонь на лоб Взятого. Ревун не проснется еще добрые сутки.
Той же рукой он дотронулся до магических карт, надежно спрятанных в потайном кармане. Настоящий подарок небес.
Спящий Ревун не опасен; в сущности, это просто кусок мяса. Ценных предметов у него не оказалось. Закончив обыск, некромант скатил жертву с ковра, оттащил в кусты, набросал сверху веток и листьев и так оставил. Нет причин беспокоиться, пусть это и Взятый. Пусть и явился сюда без приглашения.
Некромант не мог похвастаться здравым рассудком. Но безумие не было самоубийственным. Он ясно понимал: сегодняшние события означают конец его прежней жизни. За ним прибыл непростой колдун. Значит, его деятельность привлекла внимание Владычества. Единственный выход – взять девушек и скрыться, не дожидаясь новых разведчиков и карателей.

14. Давным-давно в далеких землях: Долгий путь

Бетдек очнулась под палящим солнцем. Вокруг свистел сухой прохладный ветер. Она не торопилась вставать. Голова зверски болела, желудок был готов вновь извергнуть содержимое. Девушка попыталась вспомнить происшедшее.
Буря. Могущественный колдун. Ее сестра.
Все эти кусочки мозаики никак не складывались в понятное целое.
Ее щека касалась чего-то шероховатого. Чего-то, что пахло ее дядей Ревуном. Значит, он все-таки ее спас.
Она не открывала глаз. Солнце светило прямо в лицо, и она не была готова встретиться с его ярким светом.
Итак, она на ковре Ревуна, летящем с высокой скоростью над облаками.
– Ну и ну, – пробормотала она.
Что-то не так.
К ней кто-то приблизился. Ковер покачнулся и опустился. Щеку тронула маленькая рука. Раздался голос:
– Папа, она просыпается.
Голос Доротеи. В этом нет сомнений. Но что еще за «папа»?
Маленькие руки положили на лицо Бетдек прохладную мокрую тряпку.
Девушка открыла глаза. Зрение в полном порядке. Слух тоже вернулся – это она уже проверила. Но восстановились ли силы?
Нет.
Не совсем. Сейчас она чуть сильнее мухи.
Она попробовала сесть. Ковер встряхнуло. Руки поддержали ее… Руки сестры.
Ее мертвой сестры.
– Спасибо… – Бетдек едва не добавила «Доротея», но вовремя прикусила язык.
Она осторожно сняла тряпку с лица. Глаза быстро привыкли к свету.
Действительно, она на ковре Ревуна, в нескольких милях над землей. Ковер стремительно несется на восток. Местность внизу незнакомая, а может, просто не успеваешь ее отчетливо разглядеть. Да и облака мешают.
Ковром управляет не Ревун, а тот лесной чародей. Невозможно! Даже никто из Десяти не способен управлять чужим ковром. Если только…
Разумеется. Карты. Не нужно проверять, чтобы убедиться: их отобрали. Одна карта в колоде позволяла ей в экстренном случае вести ковер Ревуна. Он сам это придумал.
Колдун-ренегат за считаные минуты разобрался с картами. Что за безумный гений ей противостоит?
Теперь необходима предельная осторожность. Нельзя недооценивать этого человека. Что, если он из Взятых? Каким же нужно быть хитрецом, чтобы не попасться Властелину, поселившись всего в десятке миль от Сумрака?
Одно не вызывает сомнений: в отличие от других талантливых колдунов, этот лишен такой черты, как позерство.
Пока Бетдек в панике озиралась по сторонам, сестра налила ей чая из фляжки, зачарованной таким образом, чтобы сохранять содержимое горячим.
– Спасибо.
Ответа не последовало. Доротея закрыла фляжку и положила в плетеную корзину. Достала оттуда палку твердой колбасы, кусок сыра и морщинистое яблоко.
Бетдек продолжала осматриваться.
Если округлить вверх, ковер Ревуна размером шесть на десять футов. На нем громоздятся всевозможные, по большей части незнакомые Бетдек вещи.
Колдун подал голос:
– Не делай резких движений. У нас не было времени равномерно распределить груз. Слишком спешили. Переложим, когда остановимся на отдых. Мы уже достаточно далеко; возможность скоро представится. Лаисса, будь добра, достань мне ржаных галет. Трех хватит.
Девушка открыла корзину, взяла галеты. Постучала колдуну по плечу, отдала.
– Спасибо, милая.
Он сидел свесив ноги с ковра и как будто наслаждался полетом.
Бетдек уставилась на девушку:
– Значит, ты Лаисса? А я Мелонди.
Девушка уставилась в ответ.
– Лаисса почти не разговаривает, – сказал колдун. – Нет смысла заводить с ней беседу.
– Но говорить-то она может?
– Ты сама слышала, как она сообщила мне о твоем пробуждении. Мелонди? Звучит как выдумка. – Колдун усмехнулся. – А фамилия?
– Клустер. Мой отец – Бринкер Клустер.
Реальный человек, старший имперский казначей. Но не родственник.
– Бринкер Клустер? Влиятельный чиновник, насколько мне известно. И нечистый на руку. Сомневаюсь, что его дочь каталась бы по ночам со Взятым, да еще и призывала молнии.
Он с ней играет. Возможно, прекрасно знает, кто она. Доротея могла бы рассказать. Вот только… Доротея не знает, кто она сама.
Бетдек промолчала. Она понимала, что слова, которые хочется сказать, будут потрачены впустую. Она пленница. Или даже заложница. Она находится на высоте нескольких миль, далеко к востоку от Сумрака. Некому ее искать и спасать.
От Доротеи помощи ждать не приходится. Она и себе-то помогать не намерена. Ее все устраивает. Какая ирония судьбы! Доротея вечно была чем-то недовольна и непрерывно жаловалась.
«Видела бы тебя мама», – едва не сорвалось с языка у Бетдек. Вместо этого она спросила:
– Где мы?
– К востоку от Сумрака. Движемся дальше на восток. Кажется, пролетаем над Великим лесом.
– А куда направляемся?
– За пределы Владычества. Куда-нибудь, где я смогу спокойно экспериментировать, а вы – вести нормальную жизнь.
Это прозвучало по-отечески логично, лишний раз подчеркнув степень безумия похитителя.
Он существует в нескольких реальностях. Возможно, страдает раздвоением личности. Бетдек задумалась, возьмет ли худшая личность верх, как случилось с Властелином.
Она хотела было сказать: «Я бы предпочла вернуться к моей роскошной и влиятельной жизни», но решила не оспаривать бредовые идеи колдуна. После ночного происшествия он сам не свой.
Несомненно, он верит, что Доротея – его дочь. Тогда кем этот одержимый считает ее, Бетдек? Или он просто играет с ней?
Доротея пропищала:
– Папа, я хочу писать. Не могу долго терпеть.
Ковер спикировал так стремительно, что Бетдек чуть не вывернуло. Ей показалось, что колдун пришел в восторг.
– Малышка, я сейчас же найду подходящее местечко! – улыбнулся он во весь рот. И перевел взгляд на Бетдек. – Котенок, разве это не чудесно? Она не говорила так много с тех пор, как спала температура.
«Котенок»? Это имя или прозвище? Зачем? Почему? Трудно представить, что в голове у этих людей. Уж точно ничего, что можно счесть нормальным. И Бетдек полностью в их власти.
Колдун снизился над полянкой. Лес тянулся далеко за горизонт во всех направлениях. Снижаясь, Бетдек успела многое разглядеть. Но нигде не увидела следов человеческой деятельности.
Лаисса соскочила с ковра и побежала к деревьям. У нее еще сохранились остатки приличия. Колдун сказал:
– Пока есть возможность, нам всем стоит ей воспользоваться.
Спустя несколько секунд, когда ноги Бетдек обрели устойчивость, он добавил:
– Мы достаточно далеко на востоке, чтобы не встретить никого, владеющего теллекурре.
Берет ее на слабо. Проверяет, попытается ли она убежать, пока он будет стоять со спущенными штанами.
В угрозах нет необходимости. В этих дебрях лучше оставаться с колдуном. Она избалованная горожанка. Как ей выжить в Великом лесу, где любое живое существо почти наверняка окажется враждебным?
Колдун зашел за деревья в двадцати ярдах от Лаиссы. Он даже не обернулся.
Какое возмутительное пренебрежение к ее интеллекту!
Она осторожно вошла в лес и справила нужду. Затем помогла перераспределить груз. Сбалансированным ковром управлять будет гораздо легче.
– Надеюсь, там, куда мы летим, есть ванная, – проворчала Бетдек. – Я выгляжу гадко. Описалась, пока была без сознания.
– Нам всем нужно будет помыться. Хорошо, что ты решила отправиться с нами. – Колдун привязывал веревку, стоя спиной к Бетдек, поэтому не увидел ее реакцию. – Твоя сестра толком не мылась с тех пор, как заболела.
Он знает?! Нет, это исключено. Всего лишь одно из его бредовых допущений. И не может быть ничем иным.

После остановки Папа уже не гнал как угорелый. Теперь он чувствовал себя в безопасности. Его дочки целы и невредимы. Равнину Страха они миновали без приключений. Путешествие продлилось еще два дня. Наконец они приземлились на пустоши, которую местные прозвали Призрачными Землями, в безлюдном крае, который считался про́клятым.

15. Наши дни: Хонно

Что-то изменилось. Я почувствовал это, пока лечил коклюш, весенние простуды и первые сельскохозяйственные травмы. Забинтовав последнего пациента, я направился в «Темную лошадку».
Маркег Зораб был удивлен:
– Костоправ! Давненько тебя не видел!
Он был хорошим человеком. Не оценивал меня по бредовым слухам.
– Да вот, свалились кое-какие личные обстоятельства. Но тебе и в мое отсутствие денежки капают, с голоду не помрешь.
Прямо сейчас посетителей в «Темной лошадке» не было. Даже главные лентяи Отряда чем-то занимались.
– Верно подмечено. Вы гаранты моего благосостояния. – Трактирщик помрачнел. – Надеюсь скопить достаточно, пока не кончились славные деньки.
Некогда презираемый Отряд нынче был стержнем экономики Алоэ. Большинство жителей разве что не поклонялись нам.
– Да тебе уже хватит, чтобы внуков прокормить.
– Когда вы уйдете, ваше место никто не займет.
Это правда. Наши враги вылезут из укрытий. Любой сочувствующий Отряду, особенно тот, кто получал от нас доход, может пострадать.
– Поделюсь твоими опасениями со Взятой.
Лучший способ защитить друзей – не оставить в живых ни одного врага.
При упоминании Озорного Дождя Зораб только сильнее нахмурился.
Существовала какая-то неизвестная мне проблема. Взятая не ходила в город. Местные о ней не судачили. Я предполагал, что в этом как-то замешана религия.
Никогда не понимал всех этих религиозных премудростей.
Пока Зораб болтал, я приложился к бездонной кружке.
– Скучал по этому пиву больше, чем по картам, – признался я. – Отличное пойло. Славно ты научился его варить.
– Не того хвалишь. Мои-то бочки не поспевают за спросом.
– Тогда надеюсь, что я тебя не обидел.
– Еще чего. Так что тебя привело? Выкладывай.
– Заметил, да? Тогда слушай. Что-то происходит. Местные это чувствуют, а солдаты – нет. Но никто не желает ничего нам объяснять.
Зораб лениво принялся изображать, будто занят. Я немного подождал, затем спросил:
– Вот, значит, как?
– Костоправ, ты мне нравишься. Пожалуй, больше всех из вашей компашки. Но теперь ты украл женщину и жаришь ее…
– Маркег, читай по губам! Я… не… жарю Озорной Дождь! Это неправда! Она мне нравится, но только как человек.
От этого ему стало совсем неловко.
– Это все из-за нее? – спросил я.
– Точно. Из-за нее.
– И в чем дело? Как это исправить?
– Никак. Вы все испортили, забрав ее из храма. Она была предназначенной.
Мы говорили на местном языке, и пусть я полиглот, но образные выражения усваиваю с трудом. Должно быть, тут тоже был измененный смысл – и я его не понял.
– Это потому, что она должна была стать Порталом Теней?
– Нет. Это имеет отношение к всеобщему беспокойству, но дело в другом. Мы понимаем, что вы оказали миру услугу, остановив планы воскресителей. Да и ее, пожалуй, спасли.
– То есть мы спасли мир, но есть нюанс? И в этом проблема?
– Мы не можем с этим примириться. Озорной Дождь, будучи Тидэс Эльбой, была предназначенная.
Опять это слово. Я вдруг понял, что оно вообще не местного происхождения. Звучит приблизительно как «концертосма». Я перевел его как «предназначенная» после объяснений Зораба. Это был уникальный титул. Позднее я узнал, что «концертосмой» величают будущую «концертасу» – обожествленную мать настоятельницу храма. Вдобавок к административным обязанностям она получала божественную способность однажды, в час великой нужды, даровать одному из жителей Алоэ благословение Оккупоа.
Повторюсь, никогда не понимал этих религиозных премудростей.
А Маркег запутал меня еще больше, когда наконец разоткровенничался.

В этих краях святые выполняют роли, которые в других верованиях воплощаются в образе триединых богинь: девы, матери и старухи. Ставшая в десять лет концертосмой дева в последующие десять лет обучается. В отличие от других храмовых девушек, она хранит невинность до тех пор, пока не занимает место своей предшественницы. В городе выбирается молодой мужчина, с которым она возвышается до статуса концертасы – жены и матери. Спустя еще десять лет она уступает роль следующей концертасе, а сама вступает в круг старух – старших сестер, надзирающих за повседневной жизнью храма.
Культ Оккупоа существует не только в Алоэ. Он распространен широко, пусть и с некоторыми отличиями.
До вмешательства Отряда Тидэс Эльбе предписано было стать концертасой в ближайший день летнего солнцестояния. Попавшись нам, она нарушила давно устоявшиеся правила. Хуже того, вернулась в Алоэ с детьми, а потом еще и взяла в любовники чужеземца.
Тидэс Эльба, важнейшая религиозная фигура, пятнала себя вновь и вновь.
Все это казалось мне странным, особенно для культуры, где целомудрие не в почете, а верными супругами считаются не те, что спят только в одной кровати, а те, что надежны как партнеры. Где отцы гордо выпячивают грудь, если их цветущие дочери становятся храмовыми проститутками.
Религия всегда была запутанной штукой – разумеется, исключая религию, в которой ты воспитывался. Это вопиющее исключение всегда воспринимается как естественное.
– Маркег, клянусь, Озорной Дождь сильнее всех страдает в этой ситуации. Все, что с ней случилось, случилось против ее воли.
– Это-то и тревожно. Значит, богиня позволила этому случиться.
Так вот в чем дело. Тидэс Эльба, против своей воли назначенная концертосмой, оказалась вдобавок и Порталом Теней – сомнительная честь. Когда мы вмешались, Госпожа сделала из нее Взятую, и снова без ее согласия.
– У меня идея, – произнес я. – Свалите все на Властелина. Это он начал.
Зораб сухо усмехнулся:
– Разумеется. Но не поможет. Прежняя концертаса должна была оставить должность этим летом, а теперь некому ее заменить.
– Неужели не было запасной? Жизнь непредсказуема; всегда полезно иметь несколько вариантов. Поди угадай, куда ударит молния.
Зораб развел руками:
– Я простой трактирщик. Якшаюсь с чужеземцами. Старейшины Алоэ мне не доверяют. Не знаю, о чем думают в храме, но готов биться об заклад: им нужна уверенность, что следующая концертосма не станет Порталом Теней. Впрочем, это их забота, а не твоя.
Чепуха. Власть в Алоэ принадлежит нам. Мы представляем женщину из Башни. Несем ответственность за все.
– Это ведь маловероятно? Воскресители не станут еще сильнее будоражить храм?
– Откуда мне знать про эту хрень?
Пожалуй. А может, и нет. Я и себе-то не всецело доверяю, когда речь заходит о религии или политике. Кажется очевидным, что враг не будет настраивать против себя храм – если только новая концертаса опять не окажется идеальным Порталом Теней.
– Один вопрос, – допытывался я. – Запасные наверняка есть. Могут они иметь одну родословную с Тидэс Эльбой?
Зораб опешил. Он ожидал, что я зайду с одной стороны, а я круто зашел с другой.
– Не знаю. Какое это имеет значение?
– Девушка – Портал Теней должна быть в кровном родстве с Властелином. И парень, который с ней переспит, – тоже. Этакий инцест в двадцатом поколении.
– Костоправ, в истории я не силен. А уж о временах Владычества вообще мало знаю. Но в этих местах почти каждый ведет свой род от Властелина. Завоевывая непокорный город, он изнасиловал всех женщин, до кого смог дотянуться. Говорят, у него было десять тысяч бастардов.
Даже для легенды число казалось завышенным. У самого плодовитого мужчины на такое не хватило бы ни времени, ни сил. Помолчав немного, я произнес:
– Понятно.
Новым Порталом Теней должна была стать способная к деторождению девушка, в которой сильна кровь Властелина. Изучив статистику рождаемости, я мог бы приблизительно установить ее личность. Всего-то надо было отказаться от работы и сна. И найти достоверные, убедительные документы. Не исключено, что воскресители хранят свои родословные в тайне. У них даже может быть специальный план по размножению.
Это следует хорошенько обдумать. И поделиться выводами со Взятой.
Первые воскресители появились сразу после того, как Белая Роза похоронила в Курганье Властелина, Госпожу и первых Десять Взятых – из которых никто не был мертв.
Зораб решил, что хватит ходить вокруг да около:
– Я порасспрашивал там и сям любопытства ради. Хотел понять, почему вы схватили именно эту девушку.
– И?
– Толком ничего не выяснил. Она подкидыш. Оказалась в храме прежде, чем научилась ходить. Была ласковой, веселой, красивой девочкой. Все ее любили.
– Сень Сирени.
– Что-что?
– Ничего. Вспомнил девочку из одной сказки Гурдлифа.
– Есть другая девушка, похожая на Тидэс Эльбу. Тоже подкидыш, но на три года моложе. Говорят, она так же мила и любима в народе. Я ее видел. Они очень похожи.
– В храме не пытались узнать, откуда они взялись?
– Не пытались. Но никакой загадки нет. То и дело чья-нибудь необъяснимо растолстевшая дочка вдруг теряет вес, а на крыльце храма появляется кричащий сверток.
– Понятно.
Значит, Тидэс Эльба вполне могла быть подброшена воскресителями. И даже специально рождена, чтобы дать нужный им плод, когда вырастет. Притянуто за уши? Несомненно. Но не невероятно. Воскресители веками идут к своей ужасной цели. Только им ведомо почему.
Владычество вошло в историю как ужасное, жестокое, деспотичное и унизительное для большинства правление. Однако, как обычно бывает, те, кто его поддерживал, невзгод не испытывали.
Если Тидэс Эльба действительно была выращена специально, чтобы стать Порталом Теней, то ее создатели наверняка позаботились о запасных вариантах. Непоколебимый закон для всего сущего: бывают в жизни огорченья. Когда на воплощение твоих замыслов требуются десятки лет, без запасных планов не обойтись.
– Маркег, благодарю тебя за откровенность. От всего сердца. Ты дал мне хорошую пищу для размышлений.

Закончив прием, я отправился искать Озорной Дождь. Обычно это было легкой задачей, но не на сей раз. Маги любых мастей имеют такое свойство – не находиться, когда они тебе нужны.
Высокая узкая дверь сбоку особняка была открыта. Внутри – пустота.
Я подумал, не вернуться ли в город, но решил не утруждаться ради пива и карт. Вместо этого взялся за Анналы.
Спустя час обновил их. Собрался сделать то же со своим врачебным дневником, но тут заметил Анко, дремлющего под соседним стулом. Как он сюда пробрался? Его не было, когда я пришел. Кот не бедокурил, но я все равно прогнал его на улицу. Из принципа.
Через пару минут появились Шин и Светлячок, яростно споря о том, кто первый начал. Что именно начал, я так и не понял.
– Ребятки, не могли бы вы потише? Я работаю.
Они смотрели на меня с подозрением. Я был непривычно тактичен. Совсем не тот брюзга Костоправ, привыкший ругать любого, кто меньше пяти футов ростом.
Теперь я точно знал, что за мной постоянно следят. Но почему? Из-за моей близости со Взятой?
Дети умолкли. Когда они молчали больше десяти секунд, мне становилось не по себе. Я уткнулся в записи, попутно размышляя о том, как найти предков Озорного Дождя, а с их помощью выследить других детей, подкинутых в храмы Оккупоа.
Однако заново изобретать колесо ни к чему. Проще поговорить с самой Взятой.
– Ребята, где ваша мама?
– Исследует, – ответил Ненаглядный Шин.
Он сидел, скрестив ноги, в углу и играл с Анко. Светлячок развалилась в кресле и, кажется, дремала.
– Что исследует? Где?
– Не знаю. Сказала, что это опасно. Потому и не взяла нас с собой.
Оказалось, что Светлячок не спит.
– Она сказала, что ей предстоит день, полный опасностей, и что нам нужно остаться с папой, – объяснила она. – И не отпускать тебя из лагеря, когда ты вернешься с работы.
Я хотел было запротестовать, но слово «папа» буквально вырубило мои мыслительные процессы.
Я очень долго молчал. Вот ведьма! Готов поспорить, она этого «папу» специально придумала, чтобы я не мог помышлять ни о чем другом!
Светлячок изобразила детскую версию хитрой маминой улыбки и что-то шепнула Шину. Тот хихикнул.

Озорной Дождь вернулась. Я не услышал перезвона колокольчиков, но понял все по реакции Анко и детей. Анко принялся потягиваться, а потом направился к двери. Ненаглядный Шин выпустил кота. Светлячок опять сделала вид, будто только что проснулась.
Через пятнадцать минут появилась Взятая, свежепричесанная и накрашенная. Так не выглядят те, кто провел день в опасности.
– Мама! – Светлячок бросилась к ней, как будто удивившись ее появлению.
Шин вел себя так же показно.
– Они не слишком тебе докучали? – спросила Озорной Дождь.
– Ничуть, – взвешенно, без эмоций, ответил я.
– Вы хорошо себя вели? – спросила она Шина.
Тот кивнул. Обычный мальчишка в его возрасте непременно нажаловался бы на сестру.
– Хорошо. Я рада. Началось… Я боялась, что… – Тут она замолкла.
– У меня состоялся интересный разговор с Маркегом Зорабом, – сообщил я. – Нужно кое-что обсудить.
Татуировки на ее лице, еще несколько месяцев назад давно ставшие абсолютно невидимыми, на мгновение вновь проявились.
Эти чертовы узоры возникали только тогда, когда ты успевал забыть об их существовании.
– После ужина, – ответила она.

На небе виднелся лишь кусочек луны. Мы летели в двухстах футах над землей. Анко и детей с нами не было. Никто не мог нас подслушать.
Воздух был холодным и влажным. Надвигалась гроза. На востоке уже сверкали молнии.
– Так в чем дело? – спросила Озорной Дождь.
Я без купюр пересказал наш разговор с Зорабом.
– За двадцать минут я узнал от него больше, чем за все время поисков. Он дал кое-какие подсказки, но я не хочу повторять то, что уже сделано. Что тебе известно о твоем происхождении?
– Ничего. Большинство знакомых храмовых девушек знают свои родословные, но не придают им значения. Я тоже никогда из-за этого не беспокоилась. Не одна такая. Когда меня объявили концертосмой, задумалась. Для того, кто подбросил меня в храм, это должно было стать неожиданностью. Может быть, даже приятной, учитывая мое новое положение. – Она немного помолчала. – Возможно, меня отдали в храм, чтобы спрятать. Кому придет в голову искать там Портал Теней?
– Молчуну.
– Да. Он как-то догадался.
Ковер вздрогнул и накренился. Откуда ни возьмись на краю появилась сонная Светлячок. Забралась ко мне на колени, поерзала немного, устроилась поудобнее и снова уснула.
Озорной Дождь предостерегла меня:
– Внимательнее смотри по сторонам. Все, что полюбилось Светлячку, Шин непременно возненавидит.
Я чем-то подкупил девочку, но не знал чем. Ну да, сестры и шлюхи. И все мои сестры были старше.
– Она ходит в тени, – сказала Взятая, частично отвечая на гложущий меня вопрос.
Быть может, лучше мне не знать, что имела в виду спутница.
Озорной Дождь вернулась к предыдущему обсуждению:
– Госпожа – не богиня. Даже не мнит себя таковой. Но ее дар ясновидения и умение делать верные выводы на основании скудных доказательств – пока она пребывает в Башне – сродни божественным. Я не могу рассказать тебе о ней чего-то, чего ты и так не знаешь. Скажу лишь, что она испытывает к тебе искреннюю симпатию. Она не знает больше, чем ты, и это незнание пугает ее куда сильнее, чем тебя пугает ее внимание.
Я заскрежетал зубами. Сработал защитный рефлекс. Опять старая песня. Вот только… Озорной Дождь не хотела меня задеть. Она искренне верила в то, что говорила.
– Так что я умею добывать информацию в самых неподходящих местах, – добавила она.
И когда Озорной Дождь начнет поиски? Я пока не видел, чтобы она хоть палец о палец ударила.
– Отвезти девочку домой и уложить спать?
– Рано. Если проснется, потом уже не угомонится. Подождем. Вот начнет во сне разговаривать, тогда и отвезем.
– Хорошо. – Я не стал спрашивать, как ребенок очутился на ковре в нескольких милях от дома и почему он забрался на колени ко мне, а не к матери. – Так и поступим. Удалось выяснить что-нибудь, что не мешало бы знать остальным?
– Я регулярно докладываю вашему Капитану.
Вот как. Неудивительно. Я опять вне игры. Все всё знают, но не хотят, чтобы это попало в Анналы.
Ковер продавился и опустился ниже. Рядом с матерью возник Ненаглядный Шин. Метнул колкий взгляд на меня и сестру.
Может, поэтому меня и выбрали…
Следом объявился Анко, залез к хозяйке на колени и притворился спящим. Я снова заскрежетал зубами. Не буду спрашивать. Не буду! Ни за что!

Меня поджидали все новые сюрпризы.
– Скоро выдвигаемся на Хонно. Первыми отправятся Лейтенант с разведчиками. Ничего необычного.
Лейтенант уже несколько месяцев почти не появлялся в лагере, рыская по округе и не скрывая, что ищет мятежников. Иногда действительно находил и устраивал засады, в которых мятежникам ничего не светило. При нем всегда был колдун.
Не знаю, удалось ли Лейтенанту выяснить что-нибудь существенное. Откуда мне знать? Я занимался своими грибками, пока меня кормили отговорками и держали в потемках, как гриб на грибной ферме.
– Почему Хонно?
– Под городом есть система тоннелей. Их готовили как базу для нападения на Алоэ. Мятежники не знают, что мы их нашли. Лейтенант несколько раз был в Хонно, но, кажется, ничего не заметил. Если нападем, пока основные силы врага не собраны, разрушим его планы на лето.
В этом был смысл. И меня это в целом действительно не касалось.
Светлячок принялась издавать тихие несвязные звуки на неизвестном мне языке.
– Об этом вы говорили?
– Да. Пора отправить ее в кровать.
Мы как раз приближались к лагерю. Озорной Дождь бережно отодвинула Шина и Анко и подползла ко мне. Смахнула прядь волос с лица Светлячка:
– Какая грязная. Нужно было устроить ей ванну.
Светлячок не жаловала воду с мылом, особенно если эта вода попадала на кожу.
От нее пахло, и довольно неприятно. Раньше я этого не замечал.
– Она не больна? – Прежде ни один из близнецов не хворал.
– Нет. Через минуту приземлимся. Отнеси ее в дом, а я пристрою ковер.
– Хорошо.
Шмяк! А вот и земля.
– Ой!
– Что случилось?
– Нога затекла.
– Разойдется. Ступай. Уложи девочку и не забудь накрыть одеялом.
Озорной Дождь взяла Ненаглядного Шина и поставила на траву. Анко она не тронула. Кот сам соскочил, когда хозяйка взялась переворачивать ковер.

Я стоял и смотрел на Светлячка, пока Озорной Дождь укладывала Ненаглядного Шина. Закончив, она подошла ко мне:
– Что скажешь?
– Хорошая девчушка. На диво смышленая. Очень много знает для своего возраста. Вырастет красавицей, как мама.
Мать Светлячка не возражала.
– А Ненаглядный Шин?
– Мальчишка. В остальном – то же самое.
Я так и не спросил об именах. Обстановка становилась все более семейной, и мне было совсем неуютно.
– Я очень за них волнуюсь.
– Матерям это свойственно.
– Надеюсь, они переживут грядущие темные времена. Хочу, чтобы этими ребятами мы могли гордиться.
– Что?
– Ах да. Я тянула с этим, потому что не знала, как тебе сказать. Может, и не стоит.
У меня задергалось правое веко. Сейчас я услышу что-то, что мне очень не понравится. Возможно, то, чего я совершенно не хочу знать.
– Шин и Баку – твои дети.
Я едва не захлебнулся воздухом. Затем набрал его в грудь побольше и пропищал:
– Невозможно!
Эти загадочные чада – мои? Да между мной и их матерью ничего не было! К тому же мои дети ни за что не были бы такими странными.
Озорной Дождь была готова к возражениям, ведь мы никогда… То есть однажды я ее облапал, но от этого дети не рождаются. Я врач; я знаю, откуда они берутся. Тут она сказала:
– Только не кричи от радости. Разбудишь. Им этого знать не обязательно.
Она крутила пальцем самую ярко-красную прядь своих волос. Я обратил внимание на синюю заколку и, несмотря на смятение, отметил удивительно тонкую работу мастера.
– Ты долго был в Башне.
– Так.
– Время там идет быстрее, чем здесь. Она может ускорять его течение, когда пожелает. Знаешь легенды про холмы фей? То же самое, только наоборот.
Истории про холмы фей существуют по всему миру. Даже там, где ни в каких фей спокон веку не верили. Сюжет всегда один: прекрасные незнакомцы приглашают тебя танцевать и уводят в чудесное местечко. Потом ты возвращаешься. Твоя новорожденная дочь оказывается древней старухой, ненавидящей тебя за то, что бросил семью. А другие вообще тебя не помнят.
– Ты забыл почти все, что там происходило, – сказала Взятая. – Я тоже немногое помню. Знаю лишь, что пробыла там дольше твоего. – Она указала на детей. – Вот они все помнят. Но ни за что не расскажут.
– Внешне ты не стала старше, – вырвалось у меня. – Только похорошела.
Чистая правда, пусть и прозвучало это тоном пожилого извращенца.
– Я стала старше внутренне. А что похорошела – это правда.
Я смутно припомнил свое пребывание в Башне. Наедине с настоящей, живой Госпожой, вылитой Тидэс Эльбой, и такой же юной, если не считать умудренных жизнью глаз.
– Несмотря на рождение детей, я по-прежнему фактически пригодна, чтобы стать концертасой.
– Мне неприятно об этом говорить.
– А мне приятно. Я хочу стать ближе с отцом своих детей.
– Э-э-э… – Красноречие меня покинуло.
– Тидэс Эльба – Взятая. Госпожа заметила в ней силу, которой не видели другие, и разбудила ее. Тидэс Эльба станет одной из самых могущественных людей мира, сильнее всех в этой провинции, включая Шепот. Она… – Секундная заминка. – Она почти чистокровный потомок… Она, вопреки своему желанию, внучатая племянница женщины, живущей в Башне. Вопреки своей воле она – Портал Теней, мать твоих детей и концертосма. Но тем не менее она изо всех сил старается быть хорошей матерью и намерена выполнить свою миссию в Алоэ, надеясь, что скрытый внутри ее кошмар никогда не станет явью.
Я лишь повторил:
– Э-э-э…
Мне снова стало неуютно, но уже по-иному. Озорной Дождь давала волю эмоциям.
Она посмотрела на свои ладони. Потом подняла голову и грозно уставилась на меня:
– Они твои дети. Не только Башня повлияла на тебя, но и наоборот. О, пожалуйста, не начинай! Я не из числа твоих друзей-дурачков. Я знаю тебя как облупленного. Око видит в обе стороны. Ладно, послушай. У нас с тобой общие дети. Но я бы не призналась, если бы могла справиться без тебя.
Она не отводила взгляд. Я попытался отвести свой, но не смог. Как не смог и произнести хоть что-нибудь, что не прозвучало бы как жалоба.
Озорной Дождь осторожно взяла меня за руку и отвернулась. Я подавил желание вырваться. Не поддался панике, не сбежал.
– Я не требую, чтобы ты вел себя как мой муж. Все это случилось вопреки твоей воле. Но я рассчитываю на твою помощь, пока я здесь. Пока я – Озорной Дождь. Лето обещает быть суровее, чем все ожидают. Прорицания не дают точного ответа. Чем дальше заглядываешь, тем они туманнее. Мне одновременно приходится быть Взятой и матерью. Есть опасность, что я не смогу сосредоточиться, когда мы окажемся на грани между победой и позорной смертью. Поэтому я открываю правду и прошу помощи – лишь на это лето.
Ее голос был печален. Быть может, ей следовало назваться не Озорным Дождем, а Печальной Слезой.
Что задумала Госпожа?
– Если таков ее план и ее желание, то я вынужден повиноваться.
Черт побери! Опять оплошал. В столь трогательный момент наружу вырвалась моя вопиющая, постыдная бестактность.
– Прости. Ты же меня знаешь: сестры и шлюхи, ни жены, ни подруги.
– Дорогой, я и так весьма снисходительна, но скоро устану от поблажек.
Я наступил на больную мозоль и хорошенько надавил:
– Но ты же сама сказала, что знаешь меня как облупленного.
– Правда?
– Мне ведь не послышалось? Прямо так и сказала… – Я остановился. Это глупо. Не стоит рыть себе яму еще глубже. – Я сделаю все, что в моих силах, со скидкой на неопытность и необходимость выполнять также и мой профессиональный долг.
Я мог бы повести себя как надутый индюк и просто уйти. Но эта женщина в самом деле читала меня, точно открытую книгу. Зная о моем чувстве долга, она подсунула мне под нос отцовство.
– Спасибо. Понимаю, что это был удар под дых. Тебе нужно время, чтобы свыкнуться с тем, что я рассказала. На сегодня достаточно. Спокойной ночи. Станем родителями с завтрашнего дня, если только тебе не вздумается полетать. Мне нужно взглянуть кое на что по направлению к Хонно.
Татуировки шевелились. При каждом ее движении раздавался отрывистый звон.
Я готов был лететь хоть сию минуту. Страх высоты отвлек бы меня от других переживаний. Но она верно заметила, что мне требовалось привести мысли в порядок.
– Не сегодня, дорогой.
Разведя руками, она протянула мне заколку из лазурита, вероятно вырезанную тем же мастером, что и заколка в ее волосах.
– Держи это при себе, любимый. Она даст тебе знать, если что-нибудь случится с детьми.
– Хорошо.
Заколка напоминала беспорядочно спаривающихся чертей со змеиными телами.
У Взятой была еще куча таких.
И об этом стоило задуматься.

Вместо того чтобы благоразумно отправиться ко сну, я уселся за дневник. Анналы трогать не стал. Будущим летописцам не стоит переживать мои личные потрясения.
Поднеся синюю резную заколку к уху, я услышал, как сопят Светлячок с Шином. Даже во сне они умудрялись поднимать невероятный шум. Я задумался о заколке, с которой Взятая не расставалась ни на минуту. Она была больше и объемнее моей, но не столь вычурной.
Тоже средство связи? По правде говоря, в особом присмотре дети не нуждаются.
Возможно, наши беседы не были тайными. Госпоже важно было знать все, что происходит, особенно со Взятыми.
Здесь, в отдаленных провинциях, Взятым сходит с рук куда больше, чем поблизости от Башни.
Навалилась усталость. Пора лечь.
Тревожные мысли не помешали мне уснуть.
За миг до того, как провалиться в сон, я увидел, как на меня всеми тремя глазами смотрит Анко. Кот был настолько близко, что я чувствовал рыбный запах из его пасти.

На прием явился Лейтенант. Я удивился. Он никогда в жизни не болел.
– Думал, ты на задании.
– Только что вернулся. И скоро опять отправляюсь. Похоже, я сломал большой палец на ноге. Взгляни.
Я взглянул:
– Точно. Весь распух и побагровел. Как ты умудрился?
– Бегал босиком впотьмах. Взятая весь лагерь переполошила, появившись неизвестно откуда.
– Я с ней поговорю. Лучшее, что могу сделать, – привязать палец к соседнему. А ты уж постарайся его не нагружать. Зайди к интенданту, попроси льда. Поможет снять опухоль.
Лейтенант кивнул. Он рассудительнее большинства моих пациентов, значит выполнит большинство моих рекомендаций. Но пришел он не только за врачебной помощью.
– Мне удалось немного поговорить с этой женщиной, пока она везла меня сюда.
– Сейчас я зафиксирую палец. Потерпи. Нужно наложить шину. И тебе придется поменяться с Леденцом.
– Что между вами произошло? Она чудно́ себя вела, и сдается, дело в тебе. Да и ты сам не свой.
– Просто устал. Недосыпаю в последнее время.
– И почему же?
– Не потому, о чем ты подумал. Я напишу записку для Старика. Тебе нужен покой, чтобы к лету поправиться.
– Знаешь что-то, о чем Взятая нам не рассказала?
– Только то, что она ожидает неприятностей.
Капитан одобрил для Лейтенанта отпуск до полного выздоровления, чем весьма меня удивил. Чтобы наглядно объяснить, как опасно не соблюдать предписания врача, я показал Лейтенанту свой собственный кривой большой палец. Затем Старик удивил всех, назначив Дохломуха временным заместителем Лейтенанта.
– Засиделся. Пускай потрудится.
Кроме того, Гоблин сменил Молчуна. Это было правильно, Молчуну не мешало отдохнуть. Во всем чертовом Отряде Молчун трудился больше всех, но, так как сам он ничего не говорил, никто этого не замечал.

Никогда не понимал, откуда сыплется зерно в жернова сплетен. Мои встречи с Озорным Дождем проходили без свидетелей, если не считать Анко и, возможно, находящейся далеко-далеко Госпожи. Но кто-то распустил слух, что мы собираемся пожениться, чтобы узаконить наших детей.
Никто не утверждал, что я в самом деле был отцом этих ребят; намекали лишь, что мы со Взятой не хотим больше скрывать наши ночные утехи.
Я впервые услышал об этом, когда меня вызвали для объявления выговора. Леденец сказал:
– Отряд не поощряет браки между своими и чужими.
Ну… некоторые солдаты в Отряде сражались плечом к плечу с женами, и жены зачастую оказывались куда более неистовыми бойцами, чем мужья. Взять хотя бы сержанта Чибу Винь Нвинн.
– Не знаю, откуда вы нахватались этого бреда, – ответил я. – Слухи живут своей собственной жизнью.
– Не так уж много нужно ума, чтобы смекнуть, что в них есть доля правды. Что между вами происходит?
– Ничего. Но вы так сильно хотите сделать из нас семью, что ничего другого не видите. Мы договорились оберегать детей. Ничего более. Никаких телячьих нежностей, никакого миндальничества. Я к ней не лезу, она меня не пилит.
– Правда? И вы оба до сих пор живы?
– Да. Вот такой я старик. Я солгал насчет возраста, когда записывался.
Это неправда, но я иногда занижаю или завышаю собственный возраст, чтобы оправдать свои ошибки и оплошности.
Я редко лгу, поэтому Леденец поверил. Правда, он никак не мог взять в толк, почему мужчина, столь сблизившийся с Озорным Дождем, даже не подумывал распускать руки.
Никто и не вспоминал о том, что Озорной Дождь не просто соблазнительная женщина, а Взятая. Она еще не произвела должного впечатления.

Семейный ужин. В роли папы – Костоправ.
Я почти забыл дорогу в «Темную лошадку». Скучал не столько по трактиру, сколько по утраченной возможности ходить туда, когда мне заблагорассудится. Разницу я почувствовал сразу. Озорной Дождь – тоже. Для Шина и Светлячка все было по-прежнему. Они оставались озорными демоническими сущностями, слишком взрослыми, чтобы быть настоящими детьми, – по моим, основанным на жизненном опыте прикидкам.
Озорной Дождь попросила меня:
– У Светлячка на попке сыпь. Посмотришь? Спасибо, Флора, – отвлеклась она на служанку, поставившую поднос с холодной соленой рыбой на место пустого. – Может, просто плохо вытерлась, а может, села на ядовитый плющ.
Я заметил, что Флора не торопится уходить. Ей было тринадцать, невысокая, симпатичная, весьма развитая в груди. Из-за нее Взятой пришлось объявить о наказании для любого, кто посмеет тронуть ее девочек. Так вот, я не рассматривал прислугу как вероятный источник сплетен.
Длинные уши, небольшие поэтические вольности – и у тебя всему найдется объяснение.
– Ядовитый плющ? А кто им разрешил покидать лагерь?
Плющ встречался далеко за пределами лагеря.
– Никто не разрешал, но они не послушались. – Озорной Дождь сурово взглянула на отпрысков. – Уговорили Гурдлифа взять их с собой на другой берег ручья.
Светлячок попыталась оправдаться:
– Мы видели кроликов. Одного я чуть не поймала!
Я парировал, не дожидаясь ответа их матери:
– А что поймало тебя?
И дети, и мать раскрыли рот. Ага, даже Взятая не додумалась взглянуть на ситуацию под таким углом.
Свернувшийся вокруг миски Анко перестал притворяться спящим, открыл один глаз и подмигнул мне.
Возможно, я ошибался и детям ничего не грозило. Как и Озорной Дождь, Анко во многом оставался загадкой.
– У мятежников повсюду шпионы. Они не упустят возможности похитить детей Взятой.
Озорной Дождь перевела взгляд с маленьких хулиганов на кота, но ничего не сказала. Дети сконфуженно закивали.
Оставалось надеяться, что намек они усвоили.
А с попкой Светлячка ничего страшного не случилось. Проблему решили мочалка, толика мази и настоятельные рекомендации лучше следить за гигиеной.

Когда я проходил мимо штаба, меня подловил Старик:
– Ты готов к походу?
– К боевому? Часов за шесть соберусь. Может, меньше. Все, что необходимо, я приготовил.
– Хорошо. Знал, что ты не подведешь. Как жена?
Должно быть, я скорчил такую зверскую гримасу, что Старик отшатнулся:
– Извини. Нужно поддерживать созданный нами образ.
Ага. Все понятно, командир.
– Нормально. Стараемся жить как семья, насколько возможно.
Я рассказал о приключениях Светлячка и ее кожном недоразумении.
– Оповещу часовых. В остальном – терпи и улыбайся. – Он прикрыл рот рукой, будто опасаясь, что посторонние прочитают по губам. – Это не навсегда. Да и вообще, что тебе не нравится? Я был бы рад такой женщине. Все яйцетрясы в провинции облезли бы от зависти.
Я опешил. Такие выражения совсем не в духе Капитана.
Тот продолжил:
– Городская библиотека хочет свой свиток обратно.
– А-а-а… Совсем забыл. Он у Взятой. Завтра верну.
– Тогда до встречи. Дела не ждут.
Я проводил Старика взглядом. В последнее время без его участия не обходится ни один проект. С чего бы это?

Я сказал Озорному Дождю, что библиотека требует свиток. Взятая покосилась на Сейджо, навострившую уши служанку.
– Пойду с тобой.
Поверх ночной юкаты она надела серебристый плащ, чьи рукава напоминали ангельские крылья, когда она поднимала руки. Подкладка плаща переливалась и искрила, притягивая взор и грозя всецело захватить тебя. Пока я осматривал ранних пациентов, Взятая спокойно сидела, наблюдая, не вызываясь помочь. Люди таращились на нее, но сразу отводили взгляд. Я подумал, что больные с несущественными недугами вскоре перестанут ко мне приходить.
Наш визит в библиотеку вызвал настоящий переполох. Даже печально известный Хромой вряд ли привел бы сотрудников в такой ужас, как Озорной Дождь.
Тем не менее библиотекарей было непривычно много. Всем хотелось поглазеть на бывшую концертосму, ставшую Взятой.
Несколько женщин запаниковали и разошлись. Те, кто остался, потели и дрожали от страха. Я не удержался от колкости:
– Дорогая, что ты с ними сделала?
– Не смешно, любимый. Видишь теперь, почему я не ходила в город?
– Я разберусь.
Сотрудники хорошо меня знали. Я был частым гостем. Для меня подыскивали интересные книги. Все библиотекари, кроме главного, лишь подрабатывали здесь в свободное время. Единственным постоянным сотрудником, этакой повелительницей книг, была старая дева, лет на десять старше меня. Она сочла своим долгом уточнить, что никогда не служила при храме, не была замужем и вообще не позволяла мужчинам к себе прикасаться. Я счел эту информацию излишней и предположил, что это намек: она не прочь, чтобы я изменил положение вещей. Я возможностью не воспользовался.
Имени ее я не знал – ни собственного, ни родового. Знакомые прозвали ее Снежной Бабой. Можно сказать, что благодаря нашей общей любви к книгам и истории мы сдружились.
Я заказал документы, с которыми хотел ознакомить Взятую. Озорной Дождь могла заметить что-нибудь, что я упустил в силу культурных различий.
Снежная Баба распорядилась принести для нас все необходимое. Ее подопечные не знали, как себя вести. Они боялись Взятой, но интересовались падшей концертосмой. При этом никто не узнавал в ней Тидэс Эльбу.
Мы остались наедине с грудой древних рукописей. Озорной Дождь прошептала:
– Эта Снежная Баба – наглая лгунья. Ее хлебом не корми, дай на мужике поскакать. У нее этих мужиков не меньше десятка, включая вашего Гоблина. Но друг о друге они не знают. Библиотекарша хочет, чтобы они думали, будто преуспели там, где потерпели неудачу другие. Создала себе образ неприступной девы, а на самом деле в молодости ей попросту никто не интересовался.
– Правда? Откуда ты знаешь?
– Читала ее дневник.
– Что?!
– Нужно же как-то развлекаться, когда мучает бессонница.
Я осознал, что из-за нашей близости не обращал внимания на очевидное. Озорной Дождь способна на то, что доступно только Взятым. Выведать секреты не только Снежной Бабы, но любого жителя Алоэ. Узнать, кто хороший, а кто плохой. То есть кто нам друг, а кто тайный враг.
Она предупреждала, что хочет обзавестись собственной разведкой. И очевидно, сделала это без моего ведома.
Меня-то бессонница почти не беспокоит.
– Знаешь древние языки? – спросил я. – Леваневский, например?
– Леваневский, кансайский, немного маргелинский. В храме заставляют их учить, чтобы читать священные тексты.
– Тогда я займусь тем, что понимаю, а прочее оставлю тебе.
– То есть как обычно.
– Что-что?
– Ворчу, потому что мне всегда достается самое сложное. Не обращай внимания.
Я снес упрек с улыбкой, рассортировал документы и сказал:
– Многое из этого я уже прочел, пока искал тебя.
– Что ж, умник, ты меня нашел. А теперь у нас дети.
Притаившиеся неподалеку библиотекарши жадно ловили каждое наше слово.

Ничего любопытного мы не нашли. Озорной Дождь сказала:
– Не знаю, что здесь полезного. Какое мне дело до того, что произошло до моего рождения?
– Глубокое погружение в прошлое дает понять, почему настоящее таково, каково оно есть.
Я решил, что начинаю лучше узнавать женщину под маской Озорного Дождя. По ее тону можно было понять, что добрая половина слов сказана не всерьез. Ей просто интересна моя реакция.
Я напомнил себе, что она, будучи Взятой и матерью, все равно остается девушкой, которую почти всю жизнь оберегали от окружающего мира. Удивительно, что она столь сведуща.
– Все это нам уже известно, – сказал я. – Давай пороемся в метрических книгах.
– Уже поздно. Библиотекарям не пора закрываться?
– Ради Взятой они готовы поработать сверхурочно.

Лица оставшихся помогать мне библиотекарей приняли весьма угрюмый вид. Вскоре объявился Эльмо:
– Костоправ, иди домой, отдохни. Приказ Капитана. Выполнять немедленно и без возражений. – Он поклонился Озорному Дождю. – А ты, сударыня, вольна делать все, что пожелаешь.

В лагере я направился в штаб. Старик был на месте.
– Вызывал?
– Нет. Приказ был вернуться и отдохнуть. Утром выступаем. Эльмо что-то не так сказал?
– Нет, все верно. Только про выступление ни слова. Я подумал…
– Индюк тоже думал… Слыхал поговорку? Так вот, не дури и иди спать. По пути скажи Взятой, что мне нужно кое-что с ней обсудить, если найдется минутка.
Еще не стемнело.
У дома меня поджидал Ненаглядный Шин.
– Передай матери, что ее хочет видеть Капитан.
– Сам скажи. Она меня за тобой послала. Ужин готов.
Разумеется, сама она не готовила. Для этого есть служанки. Надо бы посадить их под замок до утренней побудки.
– Опять рыба? – пожаловался Шин. – Сколько можно? Где свинина? Я свинину люблю! Откуда вообще берется вся эта рыба? Не в том жалком ручейке же она водится?
– А я люблю рыбу, – заявила Светлячок.
Еще бы. И будет любить, пока Шин не полюбит.
– К северо-западу есть озеро, – сказала Озорной Дождь. – Я рыбачу там, когда хожу на разведку. Обожаю рыбу.
Ненаглядный Шин повернулся ко мне за поддержкой.
– Только полголоса, малец. Я предпочитаю баранину. Но рыба тоже ничего. Она полезна.
– Ты просто маму не хочешь сердить.
– Шин, ему нет нужды меня сердить, – заметила Озорной Дождь. – С этим и ты прекрасно справляешься.
Светлячок показала брату язык.
Тогда я передал просьбу Капитана.
– Зайду к нему после ужина. Догадываюсь, чего ему надо.

Лагерь закрыли для посторонних. Солдаты могли войти, но обратно никого не пускали. Надежные сержанты вылавливали в городе тех, кто возвращаться не спешил. Всем было понятно: что-то происходит. Старину Костоправа, как обычно, не посвятили в планы, и я несказанно удивился, когда меня разбудили до зари и велели готовиться к отходу. По пути в лазарет я заметил в воздухе ковер Озорного Дождя, на котором громоздилась целая толпа.
У лазарета меня поджидал Умник. Он привел двух коней и трех мулов.
– Это еще зачем?
– Мулы вьючные. Один конь – для тебя, другой – для Эдмуса Черного. Приказ Капитана – скакать в Хонно что есть мочи.
Тут же из сумрака возник Капитан собственной персоной.
– Где этот чертов Эдмус Черный? – требовательно вопросил он.
Черный был моим нынешним учеником. Местный парень; я взял его всего десять дней назад. По той единственной причине, что у него был опыт лечения животных.
– Здесь, командир, – раздалось позади Старика. Черный еще не успел толком одеться. – В чем дело, сударь? – спросил он меня.
– Похоже, ночные учения. Грузи лекарства на мулов, а мне нужно на минутку отойти.
Я проверил коней. Оба были оседланы и готовы к походу. Я редко путешествовал верхом, но верховая езда – необходимый навык. Иногда Отряд был вынужден превращаться из пехоты в кавалерию.
К слову, как раз в этот момент возникла суета – всадники покидали лагерь.
– Делаешь все, чтобы задержаться, – упрекнул Капитан. – Хочешь в одиночку вражеские земли пересечь? Причиндал, Умник, помогите Черному с поклажей!
Затем, довольный, что испоганил мне утро, Капитан отправился портить настроение другим.

Мы с Черным не теряли времени даром, но все равно серьезно отстали. Мулы оказались непослушными. Время шло. Мы отставали все больше. Нас обгоняли другие копуши. Мое терпение было на исходе. Я совершенно не обрадуюсь, если кто-нибудь помрет, пока я добираюсь до Хонно.

Пока я был в пути, в Хонно произошло следующее. Дохломух с разведчиками ворвались в город на рассвете. Их ждали. Пока они отвлекали внимание противника, под прикрытием солнца появилась Озорной Дождь с нашими колдунами и их телохранителями. Они рассредоточились. Взятая тоже решила повоевать. Сопротивление рухнуло. По пути к городу наши кавалеристы подобрали беглецов.
Когда я наконец прибыл, сражение продолжалось лишь в тоннелях. Там наши колдуны объясняли мятежникам все недостатки их образа жизни. Среди мятежников-то колдунов не было.
Другие чародеи отсеивали врагов от мирных граждан. Солдаты, которым не нашлось занятия, таскали трофеи из повстанческого логова.
У нас не было убитых, лишь несколько раненых. Благодаря Озорному Дождю атака действительно прошла не сложнее учений.
Однако я все равно нервничал. Когда есть враг, нельзя радоваться, что все идет гладко. У врага могут быть свои мысли на этот счет.
Я подлатал раненых солдат и принялся ждать местных. Мирным жителям я оказывал безвозмездную помощь. Пленным мятежникам – только по особому приказу. Зачем тратить медикаменты на тех, кого и так скоро казнят?
Полевой госпиталь я развернул в небольшой лавке. Снаружи была скамейка, на которой в мирное время вспоминали бурную молодость старики. Закончив работу, я растянулся на этой лавке. Эдмус Черный занимался чисткой инструментов, а я отдыхал, отгоняя мух.
Рядом присела Озорной Дождь и прильнула ко мне. Ее появление не сопровождалось привычным звоном. Татуировки на лице бешено плясали.
– Совсем выбилась из сил. Ковер едва выдержал столько людей. – Она прижалась теснее. – Разбуди меня, только если наступит конец света.
– Можешь лечь на кровати в доме.
– Мне и так хорошо. Через пару минут усну.
И она действительно уснула, прямо здесь, точь-в-точь в указанное время, у всех на виду. Мне пришло в голову, что Озорной Дождь и правда весьма соблазнительная. И весьма хитроумная.
Солдаты Черного Отряда, мятежники, местные жители – все на нас насмотрелись. Ох уж эта женщина! Втюхала историю о нашем романе в лучшем виде.
Обняв меня, она засопела на моей груди.
Я мужественно терпел, пока новым пациентам не потребовалась моя помощь. Конечно, это случилось очень скоро.

В Хонно Черный Отряд нанес восточным мятежникам очередной тяжелый удар, во многом благодаря женщине, которая обычно не делала ничего существенного. Женщине, которая обеспечила бедному Костоправу всеобщее презрение, настояв на том, чтобы вернуться в Алоэ вместе на летучем ковре. Прежние пассажиры были вынуждены возвращаться пешком или на трофейных лошадях. Наших же коней и мулов Эдмусу Черному пришлось снаряжать и гнать в одиночку.
С нами на ковре поместились шестеро пленников. Двое старых, опытных мятежников и четыре девушки – копии Озорного Дождя.
Сон взбодрил Взятую. Мне же не так повезло. Пока мы летели, я снова задремал, хотя должен был следить за пленными.
Проснулся я от шума. Мужчины решились напасть на Озорной Дождь, несмотря на то что ковер находился в сотне футов над землей и управлять им, помимо Взятой, никто не мог.
Один уже валялся без сознания. Его правая щека была порвана. Над ним стоял Ненаглядный Шин. Второй, здоровяк вроде Теша Канючий Зоб, стоял на коленях и скреб ногтями горло. Его левое плечо крепко сжимала ручонка Благословенной Баку.
Анко отогнал женщин в угол, который в результате провис на добрых четыре фута относительно противоположного.
Шин гневно смотрел на меня. Светлячок сказала:
– Папа, ну как ты мог уснуть?!
Анко тоже смерил меня уничижительным взглядом.
– Не обращай на них внимания, – произнесла Озорной Дождь. – Опасности не было. Мы почти на месте. Слезай. Найди, кому передать пленных, а я покружу над лагерем.
Вскоре я уже отчитывался перед Капитаном, который постоянно перебивал меня вопросами.
Через пять минут на мятежных вожаков надели кандалы, а пленниц посадили за решетку. Обычные девушки. Старшей от силы семнадцать.
Спустя еще пять минут мы со Взятой убрали ковер в кладовую. Оба нуждались в отдыхе. Но сперва нужно было поужинать. Допросы подождут.
Я отправился в свою комнату, она – в свою. Я хотел побыть один. Обед пришлось пропустить, и я был голоден как волк. Озорной Дождь – тоже.
Перекусив черствым хлебом с таким же черствым сыром и запив это гадким местным вином, я второй раз подряд улегся спать засветло.

Эдмус Черный доставил мои инструменты и животных в целости и сохранности. Недовольный своим наставником, он тем не менее не жаловался. Я уклончиво дал понять, что доволен им.

Первые солдаты, возвращавшиеся своим ходом, появились к следующему вечеру, ведя нагруженных скарбом, как вьючные животные, пленников.
Победа в Хонно укрепила нашу репутацию среди тех, кто ненавидел мятежников и воскресителей. Таковых было много, но большинство осторожничали и не кричали на всех перекрестках о своих антипатиях. Мятежники не жаловали открытости и инакомыслия.
Озорной Дождь пошла допрашивать пленных задолго до того, как вернулись участники налета.
Я обнаружил Эдмуса Черного спящим в лазарете. Обычно он проводил свободное время в городе с семьей. В этот раз парень слишком вымотался, чтобы куда-то идти.
На прием явился всего десяток людей. Тяжелораненых сразу положили в госпиталь, устроенный в доме Взятой на принадлежавшем Отряду этаже, по соседству с моей новой комнатой.
Наш Капитан и это продумал. Хитрец.
Со временем планировалось и лазарет туда перенести.
Пока я зашивал плечо дурехе, недооценившей способность мулов кусаться, появился Эльмо:
– Лучше тебе сегодня не показываться поблизости от штаба.
– Что случилось?
– Не знаю. Старик беседовал о тебе со Взятой.
– И?
– Она хотела тебя забрать. Старик отказался. Даже думать не желает о том, чтобы заменить тебя кем-то другим.
– Быть нужным почти так же приятно, как быть любимым.
– Думаешь? Насколько я понял, ему пришлось уступить. Госпожа вмешалась. Короче говоря, лучше бы тебе посидеть тихо во избежание какой-нибудь подставы.
– Прикинуться Одноглазым?
После изгнания из него бесов тот вел себя тише воды ниже травы, хотя в атаке на Хонно участие принял. И должно быть, вернулся с отвисшими до земли карманами.
– Точно.
– Спасибо, Эльмо. Ты настоящий друг. Но не выполнить пожелания Взятой, не говоря уже о самой Госпоже, – это… Как сказал один философ, «это безнадежное дерьмо».
– Пожалуй, ты прав. Но, по крайней мере, у тебя есть фора.
Я сомневался, что все настолько серьезно:
– Подожду и посмотрю, что меня ждет.
Эльмо развел руками:
– Выроешь себе могилу.
Он сделал все, что мог. Теперь можно придумывать витиеватую речь к моим похоронам.
Я сомневался, что сильные мира сего решили устроить для меня нечто приятное, но и ничего ужасного от них не ждал.

– Госпожа хочет, чтобы пленников доставили в Башню, – сообщил Капитан.
Твою же мать! Может, и правда стоило залечь на дно.
– А если я откажусь? – Одной Озорному Дождю не справиться. – Или проще сразу повеситься?
– В другой раз повесишься. Ты никуда не полетишь. Остаешься здесь врачевать и с детьми нянчиться.
– Что? – отлегло у меня.
– Я нечетко произнес? Или ты родной язык забыл? Взятая хотела тебя забрать. Госпоже тоже не терпелось повидаться. Но я напомнил им, что семьсот солдат и тысяча животных нуждаются в медицинской помощи, оказать которую можешь только ты.
Ага… Я даже немного расстроился. Интересно, по какой такой причине? Надо будет поразмыслить, почему я так боюсь Башни.
– Нянчиться с детьми. Ясно. – Я мог лишь смутно представить, что под этим подразумевается. – И долго?
– У нее спроси. Как Эдмус Черный справился в Хонно?
– Хорошо. С животными он тоже умело обращается. Такого ученика я и искал.
– Не своди с него глаз. Канюк уверен, что он шпион.
Вот дерьмо! Везет как утопленнику. Сначала навязчивая «жена» с нежеланными «детьми», теперь еще и ученик-предатель.

– Четыре дня на дорогу, – ответила Озорной Дождь, когда я спросил, как долго ее не будет. – Еще два, чтобы отдохнуть и сделать дела. В башенном времени – наверняка дольше. – В ее голосе звучала тревога, вероятно из-за предстоящего путешествия. Пересекать равнину Страха – всегда риск, даже на большой высоте. – Справишься с детьми?
– Будут хулиганить – посажу их в бочки из-под огурцов, как когда-то Одноглазого.
– Не шути так. – Из-за детей она волновалась сильнее, чем из-за перелета.
– Справлюсь. Только припугни их Госпожой, прежде чем отчалишь. К слову, зачем ей лично видеть пленных?
Рука Взятой потянулась к заколке. Видимо, Госпоже нужно было это слышать.
– Эти девушки могут быть моими сестрами. Даже близнецами. У нас одинаковые родинки. – Она махнула рукой: мол, хватит болтать.
– Ага… Тогда наша операция в Хонно еще более успешна.
Она кивнула и повторила жест.
– Ладно. Только меня беспокоит, что ты полетишь наедине с шестью…
– Не наедине. Меня будет сопровождать полковник Чодроз.
– Дохломух? У него же нет руки, да и… Сама знаешь.
– Знаю. Но я взрослая девочка, любимый, – произнесла она с изрядной долей сарказма. – Мне хотелось, чтобы ты полетел со мной. Но твой Капитан убедил Госпожу, что ты нужнее здесь.
Моя радость снова переросла в унылое разочарование. Как так?
– Нам всем пришлось довольствоваться запасными вариантами.
А Дохломуху выпал наихудший из имеющихся.
– Мне жаль Дохломуха.
– Ничего с ним не случится. Она не настолько плоха, как ты считаешь.
Серьезно? Женщина, ты совсем спятила? О какой о «ней» ты говоришь? Или говоришь так потому, что она подслушивает?
– Я поговорила с детьми по душам. Они постараются хорошо себя вести. Но они дети, а дети порой не задумываются о своих поступках.
Взрослые тоже. Она тянет время. Не хочет отправляться туда, куда должна.
– Пока меня не будет, сходи в храм. Возьми Молчуна и детей. Проверь всех, от концертасы до самой маленькой сиротки. Даже наемных работников. Без исключения. Найди всех, кто похож на меня.
– Это чревато неприятностями.
– Для храмовниц, если вздумают противиться. Я предупредила их о твоем приходе. Сказала, что всем грозит эпидемия, лекарство от которой известно только тебе.
– А на самом деле я буду искать твою сестру?
Что там говорил Маркег?
– Если таковая существует. Потом объяви о находке вслух в моей спальне.
Тьфу! Эти намеки заметно охладили мое разыгравшееся воображение.
Озорной Дождь посмотрела на меня так, будто хотела сказать: «Я читаю твои грязные мыслишки!» И подмигнула.
– Хватит, – проскулил я.
Сестры и шлюхи.
– Обещаю хорошо себя вести, любимый. – С этими словами она отправилась еще раз побеседовать с детьми.
Озорной Дождь вернулась не раньше, чем появился Дохломух – с вещами, готовый к путешествию и бледный как сама смерть.
Мы с детьми проводили ковер. Легкая морось – не полноценный дождь, но и не туман – вконец испортила утро. Дохломух, Озорной Дождь и пленники были обречены промокнуть до нитки. И это меньшая из их бед.
У меня возникло предчувствие, что отбытие Взятой – переломный момент. С этой мыслью пришло чувство утраты, мысли о возможности, упущенной, несмотря на то что она была уже в моих руках.
Мной овладела тоска.

16. Давным-давно в далеких землях: Безлюдная страна

На ковер были погружены инструменты и инструменты для ухода за инструментами. Колдун сказал:
– Прежде всего мы должны найти укрытие от дождя. Где ничто не промокнет. – Он взял Бетдек за руки. – Такие нежные пальчики. Поначалу тебе будет нелегко, солнышко. Но ради Лаиссы придется много трудиться и мало отдыхать.
Что именно нужно делать, он не объяснил.
Когда Бетдек задавала вопросы, он отвечал избирательно. В этот раз она решила промолчать.
Колдун не отличался ничем особенным, кроме выносливости. Он работал не покладая рук. Сначала обустроил временное убежище в неглубокой пещере, соорудив друг напротив друга навесы. Затем принялся за постоянное – этакое орлиное гнездо на вершине зубчатого гранитного пика, куда почти невозможно забраться. Строительные материалы он переносил с помощью чар, а девушек перевез на ковре. Каменщик и плотник из него получился не хуже волшебника; он в равной степени пользовался руками и колдовством. Бетдек удивлялась мастерству, с которым он валил сосны, рубил сучья и окорял бревна.
Он строил без чертежей. Просто осмотрел гранитный утес и взялся за работу.
Через несколько дней Бетдек поняла, что у них будет настоящая крепость. Маленькая деревянная крепость.
Поначалу Бетдек старалась помогать, ведь от этого зависело ее собственное выживание, но она как-никак была принцессой и никогда в жизни не выполняла даже подобия черной работы.
Поэтому она заупрямилась.
Колдун лишь развел руками:
– Как хочешь, Котенок. Но в нашей семье кто не работает, тот не ест. – Он кивнул на Лаиссу.
Та трудилась, словно мул, до мозолей стирая руки. Все, что просил Папа, она выполняла без возражений.
Бетдек была поражена. Доротея Сеньяк была еще пуще избалована, чем она сама.
Свое слово колдун держал, и упрямства Бетдек хватило ненадолго.
Она обратила внимание, что Папа смотрит на Лаиссу с тревогой. Плохо знакомая с человеческими эмоциями, принцесса не чувствовала этого, пока не провела в Призрачных Землях целый месяц. Ее новый дом был готов наполовину. Руки привыкли к тяжелой каждодневной работе. Она не столько заметила, сколько почуяла перемены в Лаиссе.
С каждый днем та становилась все более медлительной, но это происходило постепенно и не так бросалось в глаза. А вот запах… Даже помывка в холодном ручье у подножия горы не помогала.
Бетдек хотела было сообщить Папе, но не стала. Он сам прекрасно видел. Именно поэтому так отчаянно трудился.
Теперь все стало ясно. Когда некромант забрал Доротею, та уже была мертва. Он сотворил чудо, вернув ее к жизни, но эта жизнь оказалась неполноценной. Воскрешенная плоть осталась неживой. Кое-кому из высших кругов Владычества удалось одолеть смерть: Властелину, Десяти, Сеньякам и еще доброй дюжине людей. Но все они лишь продлевали свое существование; роковая случайность могла его оборвать. Вернуть к жизни покойника не удавалось никому.
Тайна вечной жизни – одна из причин, по которым Властелина так ненавидели.
Он мог стать для мира неизбежной вечной карой.
Избавить мир от этой кары можно было, лишь убив его. Однако, попади в его руки труды этого некроманта, даже гибель не спасет мир от чудовищных страданий.

– Теперь ты понимаешь, Котенок? – спросил Папа.
– Ты о том, что происходит с Лаиссой?
– Именно. – Лицо колдуна тронула самодовольная улыбка.
Это потому, решила Бетдек, что она не прячет свою способность наблюдать и делать верные выводы.
– Я волнуюсь. Хочу отлучиться – нужно раздобыть кое-какие средства, чтобы ей помочь. Позаботишься о ней?
– Папа, это она обычно обо мне заботится.
Бетдек назвала некроманта Папой без умысла – просто не знала, как еще к нему обращаться. Тем не менее это случилось преждевременно. Она предпочла бы дждаться момента, когда смогла бы использовать это обращение с выгодой для себя.
Кто кем манипулирует в этой безумной ситуации?
И с каких пор благополучие заложника зависит от благополучия похитителя?
Рычаги влияния на сложившуюся ситуацию были непривычными.
Лаисса не знала, что они с Котенком были сестрами. Папа знал, но только в своих безумных фантазиях, а не в реальности. Бетдек не смогла бы самостоятельно выбраться из Призрачных Земель, не говоря уже о спасении потерявшей память сестры. Даже если бы Доротея согласилась бежать, только Папа умел управлять летучим ковром. И пусть Папа не говорил этого прямо, только он мог поддерживать в Доротее жизнь.
– Отчасти это правда, Котенок, – сказал Папа. – Она о тебе заботится. Она хорошая дочь и хорошая сестра. Ради тебя на все готова. Но сейчас помощь требуется ей…
– Понимаю. Возможно, даже лучше, чем тебе хотелось бы. Я тоже сделаю ради нее все, что смогу. Она ведь моя сестра.
Папа был доволен. Он просиял:
– Спасибо, Котенок! Спасибо!
Бетдек поразилась самой себе. Да, Доротея была ее сестрой, но в Сумраке принцесса никогда бы не сподобилась на столь эмоциональное и откровенное признание. В том мире сестры были друг для дружки главными и самыми опасными соперницами.
Все изменила та грозовая ночь на холме.
Криденс Сеньяк, которая звала себя Бетдек, оказалась в трио, участники которого не могли выжить друг без друга. Куда бы ни простирались ее амбиции, куда бы ни влекли мечты, с этой ситуацией нужно было смириться. Бетдек попала в нее по своей воле. Жаловаться на несправедливость было бы непрактично и лицемерно. Реальность такова, что винить следует только себя.
Жизнь определила ей непривычную роль: послушной дочери и заботливой сестры.
К ужасу Бетдек, эта роль ей пришлась по душе.

Некромант приготовил ковер Ревуна к полету. Он волновался. Предстоит встретиться с людьми, а общение ему дается плохо. Нельзя привлекать ненужное внимание. Миссия требует от него быть сильным и волевым.
Все усложняется еще и тем, что в этих краях могут не найтись люди, понимающие его язык.
Бетдек провожала его, обняв Лаиссу за талию:
– Папа, будь осторожен!
Принцесса не сомневалась, что они с сестрой протянут недолго, если колдун не вернется в назначенное время. Доротею будет уже не спасти, а самой Бетдек нипочем не выбраться из этих диких краев.
Пусть она хоть сто раз умелая колдунья.
Ей не давало покоя то обстоятельство, что она избалованная горожанка, прежде не ударившая палец о палец ради своего благополучия. Ей не приходилось выживать.
Она была подготовлена к борьбе и интригам, но не обучена полезным ремеслам.
– Буду чрезвычайно осторожен, – пообещал некромант. – Я слишком дорожу моими девочками, чтобы допустить оплошность. Надеюсь вернуться как можно скорее. – Он сел на ковер и поднялся на фут от земли. – Котенок, я написал, что тебе нужно делать в мое отсутствие. Ухаживай за Лаиссой. Не ленись. Сестра важнее всего.
– Знаю, Папа.

Бетдек натерла сестру маслом. Это подействовало. Масло обладало сильным ароматом, но не заглушало другие запахи. Вещество – источник аромата – сохраняло кожу Лаиссы мягкой и гибкой.
Лаисса едва не мурчала, как кошка. Ей нравилось, но вслух она этого не говорила.
В пещере было все, что Папа хотел спрятать от дождя. Для людей места оставалось не много.
– Просто возмутительно!
Где это видано, чтобы дочь рода Сеньяк жила в пещере?! Тем более две дочери! Впрочем, фактически жила только одна из них.
Бетдек остановилась. Истерикой делу не поможешь, разве что Лаиссу напугаешь. Расспрашивать о том, что случилось, прежде чем эти идиоты задушили сестру, тоже бесполезно.
Бесполезно. Лаисса ничего не помнит. Можно не считать ее Доротеей. Она Лаисса. Но при этом остается сестрой Бетдек.
А что сама принцесса? Застряла здесь – жертва собственного большого ума. Да, можно было улучить момент и разделаться с Папой. Тот и сам осознает риск, пусть обычно и не вспоминает о нем. Но мятеж делу не поможет. Без самого полезного члена семьи все станет только хуже. Она не выберется с окраины мира. Знаний и навыков, чтобы спасти себя и Лаиссу, у нее нет. Она и правда слаба, как котенок.
Переодев Лаиссу, Бетдек перестала скорбеть о своей доле и взялась за выполнение Папиных наставлений. Колдун на них не поскупился. Тем не менее в его отсутствие Бетдек решила попрактиковаться в магии. С помощью заклинаний дела делаются быстрее, чем руками.

17. Однажды: Тень луны

Первым делом колдун отправился в ближайший крупный город, рассчитывая, что появление чужака не наделает лишнего шума. Если повезет, он найдет кого-то, с кем получится поговорить.
Удача изменила ему. Местные ненавидели чужеземцев. А кожа некроманта была настолько бледной, что его приняли за привидение.
Он попытал счастья в другом городе. Получилось еще хуже. Пришлось даже применить магию, чтобы унести ноги. Колдун решил спрятаться до наступления тьмы, когда снова можно будет взлететь, не привлекая внимания.
Его обуял ужас. Спасительных альтернатив нет, придется возвращаться во Владычество.
Если рассудить разумно, большой беды в этом не было. Владычество огромно. Всего-то и нужно держаться подальше от Сумрака и не пользоваться ковром на людях. Вот только… он может вызвать ненужные подозрения, приобретая вещи для Лаиссы.
Он проклинал себя за то, что был слишком занят своими инструментами и забыл погрузить ящик с необходимыми Лаиссе вещами.
Стоп! А что, если вернуться в старый дом? Ящик наверняка все еще там. Можно прихватить и еще что-нибудь полезное. Тогда Лаисса не будет ни в чем нуждаться.
Ради Лаиссы он был готов на многое.
Но… всегда существовало «но».
Ревун наверняка давно освободился. Над домом некроманта установлен надзор, в этом никаких сомнений. Власти Сумрака встревожены. Чародея, одолевшего самого Ревуна, не оставят в покое, пока не схватят и не приручат. Тут и без самого Властелина не обойдется. Он наверняка почувствовал угрозу.
Проклятье! На поиски выхода из трудной ситуации потребуется время. Много времени. У Лаиссы столько нет.
Верно ли он поступил, оставив ее с Котенком? На Бетдек нельзя положиться. Она заботилась о сестре, но некромант сомневался, что искренне. Ему слишком часто, в самых разных ситуациях, казалось, что она притворяется.
Однако забрать Лаиссу и бросить Котенка он не мог. Он догадывался, что Котенок не в состоянии о себе позаботиться.
Странно. Колдун понимал, что родители редко знают своих детей настолько хорошо, насколько им хочется, но временами ему казалось, что он вовсе не знает своих дочерей. Наверное, у него что-то с головой. Он отдавал себе в этом отчет, но не видел способа исправить.
Он не помнил, какими его дочери были в детстве.
Копаясь в собственной памяти, некромант не мог вспомнить ничего существенного. В те редкие минуты, когда что-то всплывало, казалось, будто воспоминания принадлежат не ему, а другому человеку, живущему параллельной жизнью в его теле. Тот человек вел дневник, который никогда не перечитывал.
Чувствуя себя в безопасности под покровом темноты, некромант поднял ковер насколько мог высоко, желая затеряться на фоне звезд, и на предельной скорости направился к западу.
Рассвет застал его над пеленой облаков. Он был доволен. Не нужно прятаться целый день. После заката спустился в городок под названием Лорды. Потратив несколько монет и до смерти напугав пару человек, попытавшихся его провести, колдун довольно быстро обзавелся всем, ради чего прилетел на запад. К рассвету он вновь был в пути.
Он был счастлив. Теперь можно подлечить Лаиссу. Обеспечить ей полноценное существование до тех пор, пока не найдет способ навсегда победить смерть.
Но в то же время он был встревожен. О его пребывании в Лордах непременно узнают власти, и с этим ничего не поделать.
Пролетев сотню миль к востоку, он нашел убежище и лег, чтобы проспать до вечера.
Сон долго не шел. Колдуна бесила напрасная трата времени. Ведь пока он бездействовал, Лаисса продолжала увядать.

18. Наши дни: Темный прилив

Сейчас в Отряде больше солдат, чем в тот день, когда мы прибыли в Алоэ. Но к сожалению, изрядно убыло тех, кто прошагал с нами плечом к плечу долгие годы. Братья, чьи останки нам удалось сберечь, теперь спят вечным сном под яблонями на холме в полумиле к юго-западу от лагеря. Мы договорились с хозяином земли, одним из наших первых местных друзей. Мы отгоняем воров, помогаем собирать урожай, а взамен наши павшие братья получают прохладное местечко в тени. Лучше может быть разве что под вишнями.
В приступе глубокой грусти я отправился в сад. Тянулись дни, а Озорной Дождь все не возвращалась. Может, и не вернется. Мне не хотелось предаваться хандре, лежа в постели, поэтому я решил почтить память ушедших.
С хандрой я боролся, переписывая эпитафии, начертанные на памятных табличках Землероем, нашим могильщиком:

ТЮДЕЛЬ ЛАГЛЕЗ: Не запятнан излишне щепетильным отношением к истине.
СОННЫЙ ГЛАЗ: Раздавлен собственным уродством.
ЛОВКИЙ КУРБЕТ: И пусть подохнуть суждено в канаве, я гордо встречу смерть лицом к лицу.
ГУУСТ НОЛЕТ: Рядился в платье женское прилюдно.
ХИКА НОЛЕТ: Рыжий заклинатель демонов в женском платье.

Ох и гадкие это были «сестрички». Хику могли и свои прибить.

БЛОХА ХЬЯЛТИ: Несгибаемая нерешительность.
СКВОЗНЯК: Злодейство – тяжкий труд.
ИНГРАТ ЛЕТУЧАЯ МЫШЬ: Яйцо воловьей птицы в гнезде лжи.
ТУСКЛЫЙ ШУЛАБАТ: Дитя тьмы и тумана.
МИНКУС СКАДД: Покаран был с презрением сугубым.
Минкуса казнили за преступную глупость.
ВЫДРА: Недолог был век закосневших во зле и гордыне.
ТРИ ЯБЛОКА: Никто не безгрешен, даже самые юные из нас.
ВИЛТ: Такого и могила не исправит.
МЕДНОЛОБЫЙ: Он слушал звезды.
СЕРЖАНТ БЕДНЯК: И на том свете всем намылит холку.
МИСТРИ: Родился слабым и нелюбопытным.
БАЧИМЕН: Моргнул в неподходящий миг.

После приема ко мне заглянул Молчун. Эдмус Черный прибирался. Стажер уже мог самостоятельно врачевать под моим присмотром. С животными у него выходило лучше, чем с людьми, но он справлялся достойно и с теми, и с другими. Черт побери! Надеюсь, он все-таки не мятежник. И тем более не шпион Шепот.
– Я готов, –  показал жестами Молчун. – Дело за тобой. 
Из необычно густой тени вынырнул кот Анко и потянулся.
– Торопишься? – спросил я.
Молчун объяснил:
– Лучше управиться до того, как все узнают об отсутствии Озорного Дождя .
– Ты прав. – Я покосился на Анко, но кота и след простыл.
Молчун проследил за моим взглядом и нахмурился.
Он вообще видел Анко? Молчун уж наверняка знает, что эта животинка – на самом деле чудовище.
– Озорной Дождь хочет, чтобы мы взяли с собой детей, – сказал я. – Зачем – не объяснила.
Молчун кивнул. Он был в курсе, но причины тоже не знал.
Я оставался дома, пока дети не пообедали, а потом отправился с ними в город. Анко бежал рядом, принюхиваясь, будто был не котом, а охотничьей собакой. Наткнувшись на кроличье гнездо, он не стал гоняться за крольчатами. На полевок внимания также не обратил и даже имел мужество отвергнуть вызов, брошенный ему жирным рыжим котом.
Сегодня у него на уме было что-то помимо убийства.
Когда мы подошли к ступеням храма, Анко растворился, как утренний туман.
Предполагалось, что дети прежде не бывали в городе, но прогулка не вызвала у них никаких эмоций, будто бы ничего нового они не увидели.
Неужели бегали сюда под покровом ночи, как в тот раз, когда неведомым образом появились на летящем в небе ковре?
Сидевший у кружки для подаяний старик поднялся и прошаркал внутрь.
Когда мы подошли к оставленному им посту, из храма появилась женщина. На вид ей было лет пятьдесят. Близнецы напугали ее. Ей безусловно хотелось, чтобы они сгинули с глаз. Из детей в храме привечали только сирот, но для Благословенной Баку и Ненаглядного Шина пришлось сделать исключение.
Так настояла их мать.
Женщина была мне знакома. Ее левая нога была короче правой, из-за этого старушка постоянно мучилась болями в пояснице. Я спросил:
– Помогла специальная обувь?
– Помогла. Спасибо тебе, – осторожно ответила она.
Так-так. Сам по себе лекарь Отряда ее не беспокоит, вот только в компании этого лекаря Молчун и близнецы.
– Выполняю распоряжение. Мне сказали, что делать, но не объяснили зачем.
– Понимаю, – недовольно кивнула она. – Такова жизнь. Что вам нужно?
– Взятая Озорной Дождь обеспокоена здоровьем ее бывших сестер и матерей. В Хонно ею получены доказательства того, что мятежники намерены заразить храмы Оккупоа новой опасной болезнью.
Для иерархов культа такое святотатство немыслимо.
– Если мятежники действительно опустились до подобного, я смогу выявить ранние симптомы заболевания.
Пожилая монахиня пришла в ужас:
– Что нам делать?
– Отведи мне укромный уголок и собери всех на осмотр. Всех! Храмовых дев, монахинь, сирот, даже временных работников, включая добровольцев. Начни с концертасы.
Монахиня этому не обрадовалась.
– Прошу меня простить, – извинился я. – Мне тоже неловко. Но приказ поступил из Башни. Даже Взятая не может ослушаться.
– А без этих детей не обойтись?
– Приказ гласит, что нет.
– Тогда делайте, что должны. Входите.
– Благодарю. Последняя просьба: сообщи о каждом, кто попытается избежать осмотра.

Обитатели храма повиновались неохотно. Первой, как я потребовал, чтобы показать другим пример, пришла концертаса. После моего липового осмотра она осталась наблюдать и подбадривать монахинь.
Представительницы храмовой иерархии прошли осмотр, не противясь сильным светского мира.
Анко беспокойно кружил, принюхивался, сражался с невидимыми существами, потягивался – словом, не сидел на месте. Возможно, он служил для отвлечения внимания. Или просто держал образ. Он был уже достаточно известен, чтобы именоваться «тем котом».
Близнецам тоже не сиделось. Они появлялись то в одном, то в другом углу, но, кажется, никогда посередине.
Одну «сестру» Тидэс Эльбы я обнаружил сразу. Она была моложе и рыжее, но в похожем одеянии вполне сошла бы за Озорной Дождь.
Я продолжал осмотр, но не смог полностью обмануть старших монахинь. Они обратили внимание на мою реакцию при виде этой младшей Тидэс Эльбы и не упустили из виду то, с каким любопытством я принял появившиеся позже ее четырнадцати- и девятилетнюю версии. У этих девочек волосы были цвета воронова крыла, как у Взятой.
Сколько же Озорных Дождей? Пожалуй, настоящая только одна. Взятая. Она уникальна. Но число ее копий вполне может достичь десятка.
У меня не было конкретных указаний, что делать. Озорной Дождь считала, что в храме может найтись ее двойник, но даже не предполагала, что таковых наберется целое отделение. Я взглянул на Молчуна, охранявшего вход. Он был способен подавить любой бунт в зародыше, но посоветовать ничего дельного не мог.
Что ж, оставалось только этапировать всех особых девушек в лагерь, чтобы в храме меня вконец возненавидели.
Ненаглядный Шин грязно выругался и скрылся в тени. Светлячок сделала то же самое в своем углу. Оба просто взяли и исчезли. Я ожидал услышать перезвон колокольчиков, но так и не дождался.
Анко тоже исчез. А за ним и Молчун. Я понял, что колдун отсутствовал, лишь в тот момент, когда он появился в компании трех послушниц, одна из которых была рыжеволосой Тидэс Эльбой, уже знакомой мне.
Следом возникла Светлячок:
– Они хотели сбежать.
Две другие девочки были совсем маленькими: одной года три, другой – примерно столько, сколько близнецам.
– Молодец, малышка.
Служительницы храма были поражены.
– Соберите остальных, – распорядился я. – Не позволяйте им расходиться. Неужели все эти девочки не казались вам подозрительными? – спросил я у концертасы.
Та не понимала, о чем я. Другие монахини – тоже. Девочки – самые обыкновенные, симпатичные, но не более…
– Молчун, проверь-ка, нет ли здесь магии.
Колдун осмотрел девочек. Сначала на его лице появилось недоумение, потом – раздражение. Затем он с решительным видом принялся активно жестикулировать. На мгновение все вокруг почернело, после чего Молчун кивнул.
По рядам старших монахинь прокатился шепот. Теперь они видели сходство. Концертаса спросила:
– Что все это значит?!
– Это значит, что Тидэс Эльба была лишь первой из множества одинаковых девочек, подброшенных вам воскресителями. В Хонно мы нашли еще четырех.
Это не укладывалось у концертасы в голове.
– Кто еще мне не показался? – спросил я.
– Совсем маленькие дети, младенцы и работники, не дававшие монашеского обета.
Среди них не обнаружилось двойников Тидэс Эльбы. Я оставил в храме двух младших девочек, решив, что за ними будет легко приглядывать, а остальных взял под арест.

– Их уже девять? – изумился Старик. – Все одинаковые?
– Почти. Разного возраста, у старшей рыжие волосы, у остальных – черные. В Хонно у всех были черные волосы, даже у той, что одного возраста с рыжей.
– Насколько нам известно, старшая – твоя жена. Так? Раньше у нее ведь тоже были рыжие волосы? – неуверенно уточнил Капитан.
Я не помнил. Кроме эпизода, когда я положил записку Хромого Тидэс Эльбе меж грудей, память не сохранила почти ничего. Стоило об этом поразмыслить.
Капитан продолжил:
– Если новые девочки появлялись каждый год, нельзя исключать, что мы выловили не всех. Вдобавок некоторые на вид одного возраста. Костоправ, как это понимать?
– Спроси кого-нибудь другого. Я не знаю, как получаются одинаковые дети. И не понимаю, зачем понадобилось их делать. Тут нужен кто-то поумнее меня. Может, какой-нибудь уродец из Башни.
Леденец с Лейтенантом молча слушали. Леденцу предстояло возглавить ближайшую разведывательную экспедицию. Мы надеялись найти еще одно логово мятежников, вроде того, что было в Хонно. С разведчиками должен был отправиться Теш Канючий Зоб. Леденца это не радовало. Теша – тоже. Они недолюбливали друг друга.
Лейтенант пробормотал:
– Похоже, мы по уши в дерьме.
– Что ты хочешь этим сказать, придурок?! – рявкнул Старик.
– Несмотря на разницу в возрасте, они все – Тидэс Эльбы. Значит, каждая из них, что уже кровит, достаточно взрослая, чтобы стать Порталом Теней. Определить, у которой больше шансов, нельзя. Так, может, лучше начать поиски того, кто их плодит?
– Ну, удачи, – фыркнул Капитан.
Я задумался:
– Предположим, что каждый год появляется новая… Озорному Дождю через два месяца будет двадцать. Следующим на вид около семнадцати.
Капитан перебил меня:
– Тогда получается, что мы пропустили еще парочку взрослых.
– По меньшей мере. Как ты заметил, некоторые из них одного возраста.
– Двойняшки?
– Или целые выводки?
Леденец рассеянно спросил:
– А есть способ точно определить, сколько лет девушке? Они ведь не деревья, чтобы годовые кольца считать.
– Дела не столь плохи, – решил Старик. – У нас достаточно девушек. Каждый может выбрать одну себе по вкусу.
– Какого черта?! – вырвалось у меня.
Это было не в духе Капитана. Да и вид у него был какой-то мечтательный.
Он что, сохнет по Озорному Дождю? Не то чтобы это удивительно; каждый здоровый солдат Отряда мечтает ей присунуть. Но Старик?! Невозможно поверить.
Леденец добавил:
– На всех не хватит, но для старших офицеров достаточно.
Они это всерьез? Или издеваются надо мной?
Наверное, и то и другое.
Вряд ли хоть кто-то, кто добровольно выбрал жизнь в Черном Отряде, станет испытывать угрызения совести, если ему представится возможность обеспечить весь Отряд красивыми послушными подстилками.
Я прикинул, что будет, если у нас в лагере появится сотня Тидэс Эльб. Как понять, кто с кем спал? Придется их как-то метить… Впрочем, у моей отличительные татуировки.
– О!
– Что? – спросил Старик.
– А если они и вправду одинаковые? Не просто потенциальные Порталы Теней, а магически одаренные, как Озорной Дождь?
– Черт!.. Вечно ты недостатки ищешь. Все возможно. Значит, нам тем более нужно переловить их всех, прежде чем мятежникам придет в голову та же мысль.
Я подозревал, что эти гады опережают нас на много шагов. Может, именно поэтому наплодили целое стадо милых овечек.
Капитан продолжил:
– Лейтенант, сталкивался ли ты с сопротивлением верующих в тех городах, что посетил?
– Нет, даже несмотря на то, что рядом могли быть мятежники. Не найти такого места, где этих ребят любят больше, чем нас.
Главной причиной было то, что большинство мятежников бежали с дальнего запада – чужаки, едва ли выше простых бандитов. В Черном Отряде бандиты более благовоспитанные.
– Попрошу Гурдлифа нарисовать портреты девушек, которых мы захватили, – сказал я. – Развесим по городу.
Мальчуган был не только искусным рассказчиком, но и талантливым художником.
– Отлично! – воскликнул Капитан. – Распорядись немедленно! Мы заставим каждую чертову концертасу в каждом чертовом храме рассказать все о каждом, кто проявлял хоть какой-то чертов интерес к этим чертовым девицам!
Откинувшись на стуле, Лейтенант проговорил:
– Мне тут беспроигрышная идея в голову пришла. Давайте этих девиц оприходуем. Бац! И нам хорошо, и Порталы Теней из них уже не получатся.
Я знал приблизительно семьсот солдат, которые с радостью поддержали бы этот план. Да и Старик, судя по всему, был бы не прочь.

Очередной «семейный» ужин. Дети вели себя осторожно, но не боязливо. Анко бдительно следил за моим поведением, словно ожидая чего-то.
За едой я оценивал ситуацию. Шин должен быть доволен: рыбу на ужин не подали. Мое внимание привлекли лазуритовые фигурки на камине за спиной Светлячка.
– Не подскажете, как связаться с вашей матерью? Нужно доложить ей о сегодняшних событиях.
– Она и так все знает, – ответила Светлячок, тронув синюю заколку в волосах. – И она рассказывала тебе, как с ней связаться. Я слышала.
– Ага, точно. – (Дети куда внимательнее меня.) – Она еще не прибыла?
Светлячок помотала головой:
– Завтра утром.
Ненаглядный Шин спросил:
– Ты не забыл передать кувшин тому дядьке?
«Дядькой» был Леденец. «Кувшином» – каменный сосуд на полгаллона, заполненный густой, вязкой тенью. Леденец должен был оставлять его открытым в укромном месте каждый раз, когда разбивал лагерь. Вроде бы этого требовала Озорной Дождь, но я видел кувшин только в руках ее сына.
– Передал. Сказал, что он должен неукоснительно соблюдать указания.
Леденец привык получать странные инструкции от Гоблина и Одноглазого, но в этот раз все было немного иначе.
– Спасибо, – по-взрослому произнес мальчик.
Светлячок спросила:
– Папа, ты ведь нас не бросишь, пока мамы нет?
Она продолжала звать меня папой. И тон был таким, будто от моего ответа зависела ее судьба.
– Не брошу. – Как бы неуютно мне ни было находиться с ними рядом.
Светлячок казалась довольной.

Посреди ночи я проснулся и в полудреме понял, что Светлячок забралась в мою постель. Когда через некоторое время мне приспичило в туалет, ее уже не было. Вообще нигде не было, как и Анко с Ненаглядным Шином. Для кота это обычное дело, а вот для детей… Впрочем, особого беспокойства я не испытывал, пусть и не знал, куда они подевались. Их исчезновение ничуть не выбивалось из перечня тех странностей, к которым я уже привык. Поэтому я снова улегся спать.
На рассвете Светлячок вернулась ко мне. Шин оказался в своей кровати. Анко лежал, обернувшись вокруг миски, поглядывая вполприщура, не положит ли кто-нибудь в нее вкусненькое.

От Взятой не было ни вестей, ни даже звона колокольчиков. Дети разводили руками. Им было все равно. С папой жилось легче.
Отряд Леденца, магическую поддержку которому оказывал Канючий Зоб, вернулся из восьмидневной экспедиции. Канюк справился отменно. Они поймали трех Тидэс Эльб, достигших полового созревания, и еще двух маленьких. У всех были черные волосы. Также удалось узнать, что рейд в Хонно оказался настолько своевременным и успешным, что мятежники свернули все планы летнего наступления. Их предводитель погиб вместе с десятком других командиров. Самый высокопоставленный среди выживших был парализован ниже пояса. За один лишь день – да что там, меньше чем за день – Отряд нанес врагам Госпожи больший урон, нежели Шепот со всей восточной армией за два года. Все благодаря Озорному Дождю.
Она была крута. Я никогда не видел, чтобы она что-то делала, но наши враги почему-то валились толпами.
Число пленниц росло с каждым днем. Они были сбиты с толку. Напуганы. Поражены тем, что выглядят одинаково, если не считать разницы в возрасте, мелких шрамов и манеры одеваться. У каждой на пояснице были крошечные винные пятна.
Новости о штурме Хонно и обыске храма в Алоэ быстро разлетелись по округе. Жречество всячески демонстрировало, что не связано с мятежниками, воскресителями и Порталами Теней. Отдельные храмы даже отправили к нам подходящих под описание девушек.
Я присутствовал при докладе Леденца. Старик был так доволен, что даже позволил мне задать несколько вопросов. Сперва я спросил:
– Кто-нибудь еще интересовался этими девушками?
– Да. Сразу же, как мы задержали первую партию. Прошел слух, что после рейда на Хонно воскресители догадались, что мы знаем их истинные планы. Они решили, что в их командование внедрен наш агент. Только четверо главарей пережили Хонно, и то лишь потому, что пустились в бегство при первой же опасности. Теперь они друг другу не доверяют. А что касается девчонок… Кое-где пропали храмовые девушки. Старшей было около тринадцати. А кое-где мы нарочно оставили самых маленьких.
– Откуда эта информация? – спросил Капитан.
– От людей, которые знают других людей и при этом не боятся с нами сотрудничать. Также мы перехватили гонца мятежников. Канюк заставил его выложить все, что тот знал, – с ноткой восхищения, несмотря на неприязнь к Тешу, объяснил Леденец.
Уверенный тон Леденца упрочил мою веру в доброжелательные отношения между нами и местными.
– Теперь забирайте всех, даже тех, что еще в пеленках. Если понадобится, найдите кормилицу, – распорядился Старик.
А Лейтенант добавил:
– Похоже, девчонок куда больше, чем мы ожидали. Чтобы их плодить, целый взвод женщин нужен. Или одна старая бабища, которая их как пчела-матка мечет.
– Нам от этих девчонок никакого толку, – проворчал я. – Они правды не скажут. Даже о том, что у них есть сестры, не знали, пока мы не показали.
– Когда возвращается Взятая? – спросил Старик.
– Понятия не имею. – Я был уверен, что ему об этом известно больше, чем мне. От меня по-прежнему всё скрывали. – Говорила, что летит на шесть дней, но прошло уже девять, а о ней ни слуху ни духу.
Леденец с Лейтенантом покосились на меня. Капитан спросил:
– Устал быть отцом-одиночкой, а, Костоправ?
– Еще в тот момент, когда ее ковер скрылся из виду.
Впрочем, близнецы почти всегда меня слушались. Делали что велено, не требовали особого присмотра – разве что в ванной. К воде они относились как кошки и исключение делали только для питья.
Не представляю себе, чем они занимались, когда меня рядом не было.
На самом деле Старика моя семейная жизнь не волновала. Он спросил:
– А куда подевались те девушки, что пропали? Почему они сбежали? Испугались нас? А те, кого мы нашли в Хонно, жили в местном храме? Или с мятежниками? Что, если в храмы подбросили лишь немногих из них?
Я пожал плечами. Откуда мне знать? Да и другим тоже.
– Я был слишком занят врачеванием, пока был там, – ответил я. – Спроси у тех, кто их нашел.
Едва сдерживая ухмылку, говорившую о том, что всем известно, чем я на самом деле занимался в обнимку с Озорным Дождем, Леденец предположил:
– Надо колдунов расспросить. Они были в гуще событий.
Старик фыркнул:
– Вот сам и расспроси. Теш готов вести патруль в одиночку?
– Что?
– Ты ведь только вернулся.
– Так и Теш был со мной.
– И как, была от него польза? – Старик махнул рукой в сторону Лейтенанта, чья нога все еще пребывала в самодельной шине. – Он пока не готов, а Чодроз сейчас в Башне.
– Я могу снова пойти, – сказал Леденец.
– Мочь-то ты можешь. Я бы тебя послал, но нужно устроить Тешу проверку. Отправь с ним Гоблина и Одноглазого.
– Вот уж проверка так проверка.
– Именно.
Я промолчал, пусть и считал, что добром это не кончится. Мое слово веса не имело. Поэтому я сказал другое:
– Кто бы ни отправился, у меня найдутся каменные кувшины.
Леденец подозрительно прищурился:
– Такие, как ты мне дал?
– Точно такие же.
– С моим ничего не произошло. И на кой они нужны?
Он был не прав. Сильно не прав. Мне пришлось встать на защиту моих детей. Точнее, ребенка. Идея насчет кувшинов принадлежала Ненаглядному Шину.
– Это потому, что ты использовал их в точности по инструкции.
– За дурака меня держишь?!
– Кто есть, за того и держу.
– Ах ты, засранец!..
– Господа! – Старик призвал нас к порядку.
– Слушаюсь. Не знаю, как это работает, но кувшины наполнены густой тенью. Тени важны для детей Взятой. Сквозь тень они способны попасть куда угодно… Возможно, это вовсе не дети – пусть я и каким-то образом их отец, – но кувшины, несомненно, работают. Использовав их как положено, Леденец избежал серьезных неприятностей.
– Да, я выполнил все указания, – согласился Леденец. – Терять-то нечего. За все эти годы я уяснил, как надо поступать, даже если ни хрена не понимаю. Костоправ небось указания из Башни получает.
– О каких неприятностях ты говоришь? – спросил меня Лейтенант. – И откуда тебе это известно?
– Леденец был к югу от Эмеру, держал путь к Кроличьему ручью, – ответил я. – Вел с собой пленных. Он ошибочно разбил лагерь у подножия скалы, у быстротечной, шумной реки, по которой еще сходил лед. Посреди ночи на него напали мятежники, желая освободить своих.
– Без пути к отступлению?! В таком шумном месте? – Капитан гневно вытаращился на Леденца, даже занес кулак.
Тот признался:
– Расслабился. Переоценил себя. Не повторится.
Старик опустил руку. Я продолжил:
– У мятежников была пара слабых колдунов, чтобы снять часовых. Но Леденец выставил кувшин, как было велено. Кто-то выбрался оттуда, кто-то настолько ужасный, что мятежники даже не попытались сражаться. Просто убежали в лес.
– Ты что, там был? – удивился Леденец.
– Дети рассказали. Как будто они там были.
Я достал два серебряных кольца, данных мне Шином, – отличительные знаки вражеских офицеров.
Старик к ним даже не притронулся. Вдруг эти вещи прокляты? Остальные переглянулись, но ничего не сказали. В комнате плясали густые тени. Как знать, кто может в них прятаться? К примеру, шестилетний ребенок, который вовсе не человек, только и ждущий, чтобы доложить в Башню? Или кот, который вовсе не кот?
Озорной Дождь утверждала, что дети настоящие. А она в самом деле им мать. Может, это и правда – или часть правды.
Меня подцепили на крючок, потому что я их отец, но это тоже вряд ли вся правда. В сорванцах есть изрядная примесь дьявольщины.
– Костоправ, ты еще с нами? – одернул меня Старик.
– Да. Хоть и не всегда в этом уверен.
– Меньше в облаках витай. Соберись, ты мне нужен в здравом уме.
– Ты что-то от нас скрываешь?
– Не от вас, но от тебя.
– Но…
– Костоправ, ты ведешь летопись. В этом все дело.
– Однажды твои Анналы попадут в руки тех, кто нас не любит, – добавил Леденец. – И будут использованы против нас.
Отчасти это правда. Немало рассказов очевидцев о приключениях Отряда утрачено за долгие годы. Эти сведения сохранились лишь в пересказах, они в тех записях, что удалось сберечь. Что же до использования Анналов против нас, то это не более чем суеверие, порожденное неграмотностью. В записях очень мало того, что могло бы пригодиться врагу в настоящий момент.

У предрассудков великое множество форм и обличий.
Мы вели разведку несколькими отрядами, в каждом из которых был колдун. Стычки заканчивались для врагов плачевно, поэтому они вскоре стали редкими. Патрули уходили все дальше от лагеря. Выжившие закоренелые мятежники отступали в лесные чащобы. Не столь ярые складывали оружие. Некоторые, не видевшие жизни без сражений, переметнулись к нам.
Патрули находили все больше девочек, возрастом от двух до пятнадцати лет. В каждом религиозном учреждении, будь то храм или простая хибарка с алтарем, обнаруживалась хотя бы одна.
Мы собирали их вместе. Старшие заботились о младших. Те, которых я встречал, характером и манерами были похожи на Озорной Дождь. Даже страх не заставил их потерять самообладание.
Столь обильный улов вынудил нас построить для девочек спальный барак и отдельную столовую. Обязанности по присмотру возложили на сержанта Чибу Винь Нвинн и других женщин-солдат. Гоблин высказал опасение, что девочкам может понадобиться защита от их опекунш. Про Чибу Винь Нвинн ходили разные слухи.
Сержанту с помощницами явно предстояли веселые деньки. Попробуй поуправляй девичьим стадом в окружении сотен озабоченных парней.
Для идиотов, кому придет в голову домогаться девочек, Старик объявил список суровых наказаний. Он без обиняков разъяснил, что в этом деле заинтересована сама Госпожа, и напомнил, что скоро должна вернуться Озорной Дождь, которая не проявит снисхождения к юношеским эротическим фантазиям.
Вернется ли? Предполагаемый срок ее визита в Башню вышел несколько недель назад. Моя жизнь отца-одиночки не становилась слаще. Вестей из Башни не было, пусть иногда по ночам и казалось, будто я слышу тихий перезвон.
Дети тоже были недовольны. Меньше озорничали, замыкались в себе и избегали всех, кроме меня и Гурдлифа Баюна. Перемены в их поведении были разительны. Когда мать только улетела, они всячески старались привлекать к себе внимание, желая стать чем-то вроде детей полка.
Светлячок была миниатюрной копией своей матери, что иногда создавало проблемы в связи с огромным числом похожих девочек в лагере. Она пользовалась своим детским обаянием как заблагорассудится и завела себе сразу нескольких приемных дядюшек, включая Эльмо и Масло.
Шина любили за его теневые горшки. Патрули всегда возвращались без потерь, если пользовались ими правильно.
Рассказывали, что в минуты особой опасности среди теней появлялся мальчик.
Меня старались держать в неведении. Предположительно, чтобы я не решил, будто моих детей ругают. Однако реальной причиной было то, что солдаты – иначе они не были бы солдатами – опасались, что я велю Шину прекратить игры с сосудами.
Это можно понять. На войне все средства хороши.
В трудных ситуациях солдатам всегда мерещились Шин, Светлячок или Анко. А когда всходило солнце, на месте сражения неминуемо обнаруживались изуродованные трупы.
Так вот. С одной стороны, близнецов и их кота любили, с другой – эти существа пугали всякого, кто не был готов к колдовским штучкам. В число последних входили едва ли не все братья, вступившие в Отряд после битвы при Чарах, не считая разве что Дохломуха и Канючьего Зоба. Эти двое, пусть и стали для нас незаменимыми колдунами, сами ходили рука об руку с Тьмой.
Дохломуха боялся даже Одноглазый. Коротышка был слишком туп, чтобы испытывать страх, и прежде опасался разве что Хромого. Любой, кто Хромого не боялся, гарантированно отправлялся разглядывать маргаритки снизу.
Так хорошо, когда тебя никто не раздражает. Однако… Доказательств у меня не было, но я подозревал, что Старик использовал Дохломуха, чтобы держать Одноглазого в узде. Как бы то ни было, Одноглазый вел себя смирно. Почти незаметно.
Вот только Дохломух теперь надолго застрял в Башне.
Его отсутствие меня беспокоило. Непривычное спокойствие Одноглазого – тоже. Мелкий грязнуля мог снова пускать пыль нам в глаза, замышляя очередное коварство. Каждого, кто верил в то, во что Одноглазый хотел, чтобы мы верили, ждало жестокое разочарование.
Редкие минуты на нашей зеленой земле проходят без того, чтобы Одноглазый чего-то не замышлял. Этот уродец даже во сне строит козни.

– Какого черта они здесь делают? – возмутился Маркег Зораб, бросивший свой бар ради того, чтобы взглянуть, как дела за нашим столиком.
Я играл в карты с Эльмо, Гоблином, Причиндалом и Канюком. Мои дети наблюдали.
– Проверяют, чем занимается Костоправ в минуты отдыха.
Это прозвучало невежливо. Я готов был сорваться. Слишком много раздумий, слишком много ответственности в последнее время. «Темная лошадка» была мне необходима как средство от похмелья.
– Ты имеешь что-то против?
У Зораба не нашлось обоснованных возражений, за исключением того, что близнецы были тем, кем были.
Держа карты правой рукой, левой я изобразил «козу» и указал на Гоблина с Канюком:
– Они никому не дадут мухлевать. Принеси чего-нибудь перекусить детям.
Маркег тяжело вздохнул. Я пытался придумать, как извлечь выгоду из плохих карт. Зораб опасался, что дети не просто следят за игрой.
– Маркег, расслабься, – сказал Гоблин приказным тоном. – Они безобидны. Наверное. Эй, девчуля, не подглядывай!
– Хочу и подглядываю. Вижу, что ты задумал папу обдурить.
Игра остановилась. Причиндал спросил:
– Детка, ты серьезно?
– Да. У него ловкие пальцы. Несколько карт из середины колоды достал, несколько – снизу.
В бездну времени канули безмолвные секунды. Затем Эльмо усмехнулся:
– Ха! Она еще пешком под стол ходит, а глаз как алмаз! Давайте-ка проверим. Партия отменяется. Показывайте карты.
Я не сомневался в словах Светлячка. Гоблин наверняка мухлевал. Всегда мухлюет, если считает, что сможет сделать это незаметно. Может, в этот раз решил, что все отвлекутся на детей. Но тут я засомневался в его намерениях. Ни у кого, включая Гоблина, не было даже подобия хорошей комбинации. Казалось невозможным, чтобы всем пятерым пришли такие ужасные карты.
Успевший вспотеть от волнения Гоблин удивился больше всех.
Светлячок выглядела весьма довольной собой.
Она не просто поймала жаболицего крысюка. Она сделала что-то еще.
Мне было, в общем-то, все равно. Я просто хотел расслабиться.
Остальные согласились, что ставки были не настолько высоки, чтобы обижаться.

– Он не собирался вас надуть, – рассказала потом Светлячок, сидя у меня на коленях, как самый обыкновенный ребенок. – Всего лишь забавлялся.
Благословенная Баку. Светлячок. Милая гениальная малышка. Тонк – простая игра для простых людей. Девочка разобралась в ней за четыре минуты, а после сделала то, что сделала.
– Да. Гоблин – он такой. Вот если бы на его месте был Одноглазый… Тот ободрал бы нас как липку.
Одноглазый придумал бы что-нибудь похитрее. Ему жизненно необходимо чувствовать собственное превосходство над окружающими.
Мысли об Одноглазом снова взбаламутили меня. Он так затаился, что перестал пререкаться с Гоблином. Не пытался склонить того к каким-нибудь глупостям, пользуясь излишней доверчивостью. Даже в тех редких случаях, когда Одноглазый показывается на людях – например, чтобы поучаствовать в бесконечном турнире по тонку, о чем мне рассказали уже после, – он никого не обманывает.
Я подозревал, что Одноглазый втихаря посмеивается в грязный рукав, ведь из-за его необычного поведения все ждут, когда же он обдаст их фонтаном дерьма.
Я, как и все, кто был с Отрядом с тех пор, когда мы пересекли Пыточное море, старался не придавать этому значения. Закидоны Одноглазого как плохая погода, что приходит и уходит. Требуются минимальные усилия, чтобы к ним подготовиться. А пережив их, многие с улыбкой думают: «Если бы этот кусок собачьего кала не был способен вытащить нас из любой заварушки…»
Кусок собачьего кала – весьма точная характеристика его ценности.
Все, кроме самого Одноглазого, понимают, что рано или поздно он откусит больше, чем сможет прожевать. И тогда Капитан не станет вмешиваться и позволит судьбе получить с колдуна сполна.
Между тем мной понемногу овладевал страх. Приближалось лето. Взятая не возвращалась. Наше длительное спокойное пребывание в Алоэ, небогатое на события и опасности, неминуемо подходило к концу. Громкая победа в Хонно не должна была ввести в заблуждение.
Неужели?
Я человек привычный. Меня не переубедишь в том, что славные деньки даются нам лишь для того, чтобы потом утопить нас в крови и горе. Гарнизонная служба скучна, но я предпочту унылый тонк и реки пива потенциально смертельным авантюрам.
В конце концов, я теперь семейный человек.

Весна покинула нас. На ее место незаметно прокралось лето. Озорной Дождь, а вместе с ней почти Взятый полковник Шоре Чодроз так и не вернулись. Каждый день треть солдат Отряда отправлялась на разведку местности. Еще треть помогала населению в полях и на строительстве. Остальные укрепляли лагерь и занимались ремонтом. Ни одна группа не уходила без кувшина с тенями, и ни с кем ночью ничего не приключалось.
Нашим врагам везло куда меньше. Какое бы коварство они ни испробовали, результаты были катастрофическими. Восточные мятежники устраивали набеги по ночам, но в конце концов выжившим пришлось от этого отказаться. Зависть и злобу, исходившие из штаба восточной армии, можно было практически чуять.
Доказательств у меня не было, но я не сомневался, что причиной сокрушительных неудач мятежников стали мои детишки.
Солдаты тоже так считали, но старались не обсуждать это в моем присутствии. Они боялись и все больше сторонились детей.
– Никак не нарадуюсь, – заявил однажды Эльмо, вернувшись из разведки, в ходе которой его группа уничтожила восемнадцать мятежников, захватила трех Тидэс Эльб и обнаружила тайное логово воскресителей. – Как будто сами боги приглядывают за нами от заката до рассвета. Когда солнце взошло, эти восемнадцать были уже мертвы. Нам оставалось лишь закопать их.
Эльмо был из тех, кого не смущает чрезмерное везение.
– Боги – это вряд ли, – возразил я. – Скорее, более темные силы.
Эльмо пожал плечами. Он был родом из мест, буквально наводненных божествами и духами. Эти сущности не делились на хороших и плохих – точно как люди. Он сказал:
– Пускай это будут хоть злые тетушки-феи, мне все равно. Вот бы уговорить их, чтобы не оставляли меня еще лет сто!
Многие разделяли это мнение. Я же находил его лицемерным, учитывая, что эти же люди чураются Шины и Баку – как чурались их матери, когда та была здесь.
Я не впервой сталкивался с подобным поведением. Так было, когда Отряд подчинялся Душелов и когда пользовался помощью Меняющего Облик. Друзья могут быть страшнее врагов, особенно если они могущественны и выполняют за тебя твою работу.
В давно ушедшие времена прежние Взятые были непредсказуемы и обладали весьма скверным характером. Порой они вымещали злобу на тех, кто попадал под руку, а если те каким-то образом выживали, то навсегда становились врагами.
Поэтому мои беспризорники жили в самом эпицентре урагана из любви и ненависти. С каждым новым теневым сосудом, спасшим патруль, эти эмоции соединялись все прочнее.
К напряжению примешивалась уверенность в том, что, несмотря на успехи в устранении врагов Госпожи, этим летом Отряду предстоит суровое испытание. Успех только подпитывал боязнь. Старик, Лейтенант и Леденец отмалчивались, но реагировали все раздражительнее. Сторонились теней как огня, несмотря на то что тени были теперь нашими ближайшими соратниками. Плохо спали. Я и сам плохо спал. Кое-кто, включая Капитана, приходил ко мне за снадобьями от бессонницы.
Пока остальные страдали, близнецам все было нипочем. Их щеки зарумянились, впрочем причиной могло быть и то, что дети все больше времени гуляли.
Я не сомневался, что они не виноваты в плохом самочувствии солдат. Но Гурдлиф сообщил: злые языки утверждают, будто дети питаются жизненной силой и радостью окружающих. Какая гнусная клевета! Я поверить не мог, что здесь обошлось без вражеских шпионов.
Мятежники тоже умеют распускать убедительные слухи.
У нас куча пленных и Тидэс Эльб. Зачем же питать нашей кровью голодных вампиров? Когда я приводил этот довод, в ответ слышал лишь вялое: «Да, но…» Ответ человека, которого уже не переубедить.
Черт возьми, как же кстати было бы сейчас возвращение Озорного Дождя! Иначе кто-нибудь, включая меня, может не выдержать и совершить нечто непоправимое.

Я пробрался в кабинет к Старику – и увидел смертельную усталость.
– Чего тебе, Костоправ? У меня через две минуты совещание, – раздраженно проворчал Капитан.
Все были раздражены. Несколько споров уже закончились рукоприкладством.
– Есть новости с запада? Хоть какие-нибудь? Ситуация серьезная. Все больше солдат вызываются в патрули, только чтобы расслабиться.
– У каждого своя доля. У многих она куда труднее, чем нянчиться с двумя шестилетками. – Старик выставил передо мной мясистую ладонь. Значит, никакого больше брюзжания. – Новостей, касающихся или интересующих тебя, нет. Но ты не забыт.
Мне послышался отдаленный веселый перезвон.
– Подбери сопли, Костоправ. Мы должны подавать пример остальным. У нас с тобой это пройдет. А вот как быть с семью сотнями бойцов, страдающих от недомогания и тревоги, – другой вопрос. Мне пора. Иди и сделай что-нибудь полезное. – Выдержав короткую паузу, Старик добавил, будто размышлял вслух: – Нам бы не помешала хорошая стычка. Напряжение бы как рукой сняло. В случае победы, разумеется.
Да. Только в этом случае.
Он недостаточно серьезно оценивает эмоциональную атмосферу. Что, если она создана искусственно?
Я хотел было спросить, чем занята Шепот, но Капитан отмахнулся:
– Кыш!
Я уступил место Лейтенанту и Канюку. Оба молчали. Оба выглядели измотанными. На улице я взглянул на низкое небо, стремительно менявшее оттенки серого. Но здесь, внизу, движение воздуха не чувствовалось вовсе.
Был поздний вечер. После захода солнца ожидался дождь. Служанки, должно быть, уже приготовили ужин. Дети наверняка ждали меня. Они росли как на дрожжах. Ели как лесорубы, чтобы иметь силы заниматься тем, чем занимались по ночам, во мраке, пока их отец храпел.
Сана собиралась приготовить бараний шашлык. У меня аж слюнки потекли. Я тотчас потерял всякий интерес к махинациям Старика. Изменить-то все равно ничего нельзя.
По пути я столкнулся с Леденцом, а потом и с Молчуном. Ни тот ни другой не изъявили желания поделиться новостями с летописцем Отряда.
Не доверяют мне, зная, что я слишком хорошо запоминаю правду? Или боятся, что я проболтаюсь кому-то, кому не следует ничего знать?
Лишь бы этим кем-то не была Госпожа или Озорной Дождь.
У восточной стены штаба потягивался необычный кот. Затем я встретил Гурдлифа Баюна.
– Давненько тебя не видел, – удивился я. – Как дела?
– Да вот, принес новую историю. К тому же Светлячок попросила разыскать тебя. Говорит, если сейчас же не придешь домой, она умрет с голоду. А ее призрак будет мучить тебя до конца дней.
– Она каждый день грозится умереть, но все еще жива. Не знаю, как в нее помещается столько харчей. Значит, останешься с нами на ужин?
– Шин пригласил. Сана и Эль не возражали.
Смышленый мальчуган. С тех пор как мы с ним познакомились, он не голодает.
Шин ел меньше Светлячка, но все равно невероятно много.
Я все искал разгадку их чрезмерному аппетиту, но уже не так рьяно.
Общая подавленность действовала и на меня. Люди справлялись с ней, но у некоторых выходило хуже.
Шашлыки Сана готовила восхитительные. Удивительно, но даже с лишним ртом за столом и бездонными желудками близнецов мясо осталось и для прислуги.
Эти девушки пользовались ситуацией. Я не возражал: деньги-то не мои. Но пусть только попробуют утащить что-нибудь домой!
Новая сказка Гурдлифа была о лисице, полюбившей человека. Любовь была так сильна, что лиса попросила богов превратить ее в женщину. Боги вняли мольбам, но через две недели убили бедняжку. Для местных, чтивших духов-лисиц, легенда была символична и многозначительна, но я пребывал в таком настроении, что остался к ней равнодушен.
– Я плохо рассказываю, – признался Гурдлиф. – К тому же приходится выбрасывать эпизоды, которые нельзя слушать детям. Умелый сказитель до слез доводит.
Разговор напомнил о том, как я, прежде чем мы все едва не погибли при Чарах, регулярно читал братьям по Отряду отрывки из Анналов, чтобы те видели себя не просто наемниками, которые через год могут разойтись куда глаза глядят, а частью воинского формирования с многовековой историей. После Чар я почти бросил это занятие. Не знаю почему. Видимо, из-за пережитых потрясений.
Сейчас в Отряде семьсот бойцов, а кругом – великое множество желающих присоединиться. Надо бы втолковать новичкам, что они не сами по себе, а состоят в организации, над которой не властно время.
– Надо обсудить это с Капитаном, – произнес я вслух.
На меня уставились несколько пар недоумевающих глаз.

Одна из служанок – сисястая Флора – шепнула мне:
– Сударь, тебя хочет видеть какой-то грязный старик с повязкой на глазу.
Она покраснела и отвернулась от Гурдлифа. Тот был уже достаточно взрослым, чтобы оценить ее прелести, но недостаточно взрослым, чтобы понимать: пялиться неприлично.
Впрочем, даже я, хоть и не педофил, порой не удерживался от возможности поглазеть.
Мать Флоры как-то приходила ко мне на прием, и я не сомневался, что у ее дочери вырастут такие же дойки. Лет через двадцать они уже не будут выглядеть привлекательно.
Значит, Одноглазый решился поговорить. Но почему со мной?
– Гурдлиф, будь любезен, поразвлеки моих дикарей. Не позволяй им крушить мебель и поджигать дом. Я схожу узнаю, что нужно колдуну.
Близнецы нарочито скривились, но не напомнили о том, что почти все время находятся без присмотра и это не привело к концу света. Я надеялся, они поняли, что я шучу.
Гурдлиф кивнул. Еще бы. Теперь он успеет вдоволь налюбоваться на Флорины округлости. Флора – девушка ответственная, она не оставит детей, пока их отец улаживает свои дела.
Поначалу я находил это необычным, ведь высокая нравственность не свойственна местным девицам. Но потом сообразил: как ни аморальна здешняя культура в целом, уровень нравственности у каждого индивидуума свой.
В приемной Взятой я обнаружил не только Одноглазого, но и Гоблина. Оба сидели в креслах, сработанных в западном стиле, и явно испытывали дискомфорт.
Что случилось?
Не зная, в чем дело, я осторожно подбирал слова, чтобы не спугнуть Одноглазого.
У меня не было причин ему доверять. После беседы с Озорным Дождем его поведение заметно улучшилось, но и без того неуравновешенный характер совсем разболтался. Мы не понимали, что конкретно провоцирует колдуна. Поэтому никто даже не шутил в его присутствии.
Я перевел взгляд с одного неблагонадежного волшебника на другого:
– В чем дело?
Гоблин выглядел смущенным:
– Только никому не рассказывай, хорошо? Ты заметил, что в последнее время все какие-то дерганые?
– Заметил. «Дерганые» – мягко сказано.
Гоблин смутился еще сильнее. Вероятно, мой тон заставил его подумать, что я сомневаюсь в его непричастности к происходящему.
– Кажется, мы кое-что нашли.
Одноглазый согласно кивнул.
– Он нашел. – Гоблин ткнул в Одноглазого пальцем.
Тот снова кивнул – на этот раз довольно уныло.
– Предположим. Что вы обнаружили? И почему пришли ко мне, а не к Старику?
– Старик на нас злится, – вздохнул Гоблин. – Даже если примет, наверняка решит, что мы все выдумали.
Одноглазый опять кивнул. Ну, артист! Даже рта ни разу не раскрыл.
– И вы решили, что старина Костоправ более доверчив?
– Ты хотя бы до конца дослушаешь?
– Возможно. Рассказывайте.
Одноглазый откашлялся:
– Нам постоянно хреново. Это все из-за девиц.
– Пленниц?
– Какие тут еще есть девицы?
– Никаких. И что?
– Так вот. Они все такие же, как Взятая. Со скрытым талантом к магии. Только сами этого не знают. Но когда они трутся вместе, то эмоционально подпитывают друг дружку. Чем больше их становится, тем сильнее переплетаются их эмоции. Рано или поздно они выйдут из-под контроля – и случится взрыв.
– Это как самовоспламенение, – пояснил Гоблин. – Если найдутся еще девицы старше, скажем двенадцати лет, то неконтролируемого магического взрыва не избежать.
Я приглядывался к Одноглазому. Тот оставался непроницаем. Казалось, он всерьез озабочен.
– Как такое возможно? – спросил я Гоблина.
– Возможно. Встречается реже, чем мохнатые лягушки, но встречается.
Одноглазый добавил:
– Когда в следующий раз пойдешь в библиотеку, возьми «Падение Хабенева». Это случилось девяносто лет назад.
Хабенев – маленькое королевство, в котором Отряду доводилось бывать еще задолго до упомянутого Одноглазым падения. Вряд ли кто-нибудь в Алоэ о нем слышал. В Анналах оно также упоминается лишь мельком. Отряд провел там одну зиму – пять месяцев.
Посмотрим, что об этом писали мои предшественники.
– Сколько у нас сейчас девочек? – спросил я.
Одноглазый пожал плечами. Гоблин помотал головой:
– Ты разве не ведешь им учет?
– Нет. Меня пускают только к больным. Сержант Нвинн весьма ревностно выполняет свои обязанности. Никаких мужчин на расстоянии полета камня, за исключением чрезвычайных случаев. «Чрезвычайность» тоже определяет она.

Я ненадолго заглянул к Капитану. Он даже не спросил, с чего я взял, что нам грозит магическая катастрофа. Сказал лишь:
– Возможно, ты прав.
Он нацарапал несколько слов на клочке изъятого бумажного талисмана:
– Отнеси это Нвинн.
Сержанту Нвинн предписывалось не чинить препятствий моему расследованию, какими бы методами оно ни велось.

Сержант Чиба Винь Нвинн была наиболее яркой из немногочисленных женщин в Отряде. Ее муж погиб при Чарах. Ее силе и свирепости завидовали многие мужчины.
Нвинн заправляла в казарме, где жили Тидэс Эльбы. Ни одному мужчине не дозволялось прикасаться к ее котяткам.
Я предстал перед сержантом с запиской от Капитана. Нвинн встретила меня с большим недоверием:
– Что, устал жить без своей щелки, так решил найти новую?
Обычно мы почти не общались. Болезни ее не брали, притворяться было ниже ее достоинства. Но если нам случалось пересечься, то без ругани не обходилось. В этот раз я сдержался.
– Я не собираюсь донимать девочек. У меня дело к тебе.
Нвинн прочитала записку Капитана. Поставила на одну чашу весов свою профессиональную этику, а на другую – опыт общения с медицинским штабом Отряда.
– Ладно. Чего тебе?
– Все они – копии Озорного Дождя. Тебе это и без меня известно. Проблема в том, что все они, сами о том не ведая, также могут быть колдуньями. Они неосознанно питаются энергией друг дружки, а эффект ощущаем мы. В этом причина текущей хандры и прочих неприятностей.
– Они и правда очень похожи, – холодно признала Нвинн.
– Сколько их у нас?
– Двадцать девять. Мы знаем о местонахождении еще девяти.
– Черт! Их наверняка еще больше. Дай мне краткую сводку.
– Чего-чего, лекарь?
– У тебя же есть книга учета девочек?
Это ее задело. Не знаю почему, но Чибу Винь Нвинн задевало все, так или иначе связанное с парнем по прозвищу Костоправ. Мне это не нравилось, я этого не понимал и именно поэтому старался не попадаться ей на глаза.
– Какого еще учета? Они что, боеприпасы?
– Журнал.
– А-а-а… – Она кивнула. – Есть.
И недовольно скривилась.
По правде говоря, Нвинн вела себя куда вежливее обычного. Она поняла, что я интересуюсь девочками не в дурном смысле. А может, ей тоже надоела хандра.
У Нвинн были спорные убеждения и непонятные предрассудки, но для Отряда она была незаменима.
Я ждал. До нее не дошло, что я хочу взглянуть на вышеупомянутый список. Поэтому я пояснил:
– Нам нужно знать, действительно ли хандра наступила потому, что мы собрали вместе двадцать девять девочек.
Теперь она поняла. Нвинн была неглупа. Ей сразу пришла в голову мысль, от которой отвисла челюсть.
– Вот дерьмо!
– В чем дело?
– В девочках, которые здесь дольше остальных. Тех, что достаточно взрослые, чтобы иметь детей. Их месячные наступают одновременно. – Нвинн перевела дух. – Как же я не заметила? Эти красотки постоянно друг с дружкой цапаются.
Неужели дело в этом? У всей чертовой шайки одновременные месячные?
Нвинн добавила:
– Сейчас их только восемь или девять. Но если и остальные подстроятся, с каждым месяцем будет все хуже. Гарантирую.
Моя очередь.
– Вдруг причина не в этом? – тешил я себя напрасными надеждами. – Звучит как-то глупо.
– Может, дело в том, что мы поселили их вместе? – Теперь уже Нвинн тешила себя напрасными надеждами. – Схожу за журналом.
Оставив меня под присмотром двух хмурых и уродливых баб, она удалилась в места, куда не ступала нога мужчины. Когда дверь открылась, до меня донеслись нестройные девичьи голоса. Чем там занимаются наши милые Тидэс Эльбы?
Спрашивать я не стал. Караульщицы только и ждали повода задать мне трепку. Хандра действовала и на них. Я хотел послать им воздушные поцелуи, но сдержался. Эдмус Черный еще не обучен лечению тяжелых черепно-мозговых травм.
Я подумал было, что Нвинн бросила меня, но тут она появилась в сопровождении помощницы. Та несла толстый журнал в винного цвета переплете. Женщина была местной, но ее имени я не помнил. Высокая, квадратная, мускулистая, она выглядела сердитой, как будто я ее только что разбудил.
Сержант Нвинн сказала:
– Вот наш журнал. Все записи в хронологическом порядке; это может осложнить поиски.
Баба-тролль подала мне книжищу, и даже правильной стороной.
– Благодарю. – Неужели я и вправду рассчитывал найти там что-нибудь полезное?
К моему удивлению, первой записью в журнале оказалась биография Озорного Дождя – с тех пор, как она была еще обычной храмовой девушкой.
Так. Я перескочил на более поздние записи. То же самое о каждой пленнице, с указанием приблизительного возраста. У каждой порядковый номер. Все девочки значатся под именами, которыми назвались при поимке.
– Прекрасная работа, сержант, – похвалил я Нвинн. – Позволь одолжить журнал, чтобы сделать копию.
Великанша смерила меня скептическим взглядом, но возражать не стала.
Всем нам приходится выполнять приказы, к которым не лежит душа.

– Через месяц станет гораздо хуже, – отчитался я перед Стариком, Лейтенантом, Леденцом, колдунами и прочими важными людьми, включая сержанта Нвинн. – К тому времени мы наловим еще девочек, а месячные тех, что уже у нас, еще больше синхронизируются. А еще, по словам сержанта Нвинн, некоторые из девиц начинают осознавать, что являются не простыми сиротками. Они выглядят одинаково и похожи на новую Взятую. Последнее им известно лишь по слухам. – Я хмуро покосился на Нвинн, хотя ни ей, ни ее помощницам не приказывали держать это в секрете. – Те девушки, что лично видели Озорной Дождь, отправились с ней в Башню.
– К чему ты клонишь?
– Если ума у них столько же, сколько у Озорного Дождя, они быстро догадаются, что обладают талантом к магии.
Нвинн активно закивала. Я дал знак, что уступаю ей слово.
Она сказала:
– Господа, я заметила, что старшие девочки уже пробуют колдовать. Понемногу. Учить их некому, и они достаточно сообразительны, чтобы понимать, что играют со смертоносным огнем.
В разговор вступил Канючий Зоб:
– Колдуньи-самоучки очень опасны. Прежде всего для самих себя. Если они балуются магией, а при этом еще и сосут друг у друга эмоции…
– Я составил кое-какие схемы… – произнес я.
Даже Старик не удержался от стона.
– Знаю, занятие муторное, – продолжил я. – С фактами так всегда. Они куда скучнее домыслов. Сегодня утром я представил эту информацию Взятой. Вроде бы…
Я сходил к ней в спальню и отчитался согласно полученной когда-то инструкции. Не знаю, дошла ли информация. Но слабый отдаленный перезвон колокольчиков мог означать, что меня услышали.
– И что все это значит? – указывая на мою тщательно составленную схему, спросил Старик таким тоном, будто надеялся, что я не стану разъяснять.
Что ж, разочарования поджидают даже больших начальников.
– Это таблица возрастов девочек, составленная по данным сержанта Нвинн.
Там были указаны все двадцать девять пленниц, а также Взятая. Как самая старшая, Озорной Дождь служила «нулевым образцом».
– Пропуски означают, что могут оставаться ненайденные девочки. Красные линии в пропусках – девочки, которым удалось улизнуть от наших облав. Видите тенденцию? Начиная с той, которой почти восемнадцать, разница в возрасте между девочками – три месяца. Двойняшек мы пока не обнаружили.
– Если верить твоей схеме, – сказал Капитан, – то выходит, что мы и трети не изловили.
– Если сделать поправку на болезни и несчастные случаи, думаю, у нас около половины.
Даже эта цифра могла оказаться заниженной. Детям жилось тяжело, а сиротам – особенно, несмотря на то что в храмах Оккупоа старались хорошо заботиться о них.
– Получается, что наша тактика обречена на провал? Слишком много девиц еще гуляют на свободе, и откуда нам знать, что мятежники не создают новых?
– Наверняка создают. Я бы на их месте создавал. Особенно теперь, когда им известно, что мы в курсе их планов. Я бы наделал уйму девочек, чтобы, несмотря на любые усилия Госпожи, всегда иметь под рукой запасных.
Дернулся Леденец. Он сидел так тихо, что я решил, будто он уснул.
– А где те, что родились между Взятой и нашей семнадцатилетней? В этот промежуток еще десяток поместится.
Я подумал, что сейчас он рассыплется в прах под взглядом Нвинн. Но Леденец даже не обратил на нее внимания.
– Хороший вопрос. Предположений у меня нет. – (Никто из девочек не знал о своем происхождении. В храмах полезной информацией тоже не владели.) – Постойте-ка! А кто нашел базу воскресителей, о которой мне Эльмо рассказывал? Мы что-нибудь там узнали?
– Сам Эльмо и нашел, – ответил Лейтенант. – Принес какие-то записи на одном из древних языков Владычества, то ли учителле, то ли теллекурре… Свежие записи. Прочитать некому – разве что ты можешь?
– Я? Теллекурре немножко понимаю. Записку Хромого разобрал. Но если там что-то сложное… Вот был бы с нами Ворон…
– Лучше не называть это имя.
Я фыркнул:
– Ладно, взгляну. Попробую что-нибудь разобрать. Ничего не обещаю. С грамматикой у меня нелады.
Мне хорошо даются языки. Быстро. Но это касается только бытовой устной речи. А тех, кто владеет разговорным теллекурре, по пальцам можно пересчитать.
– А еще мы можем переправить эти записи в Башню. Госпожа в два счета их расшифрует.
Теллекурре – ее родной язык.
Лейтенант взглянул так, что я решил, будто он хочет обвинить меня в уклонении от обязанностей. Но он сказал:
– Непохоже, что эти заметки относятся к нашему делу.
Я вздохнул.
– Можно мне слово? – спросила сержант Нвинн.
– Прошу, – ответил Старик.
– Вы беспокоитесь, что между девочками есть неосознанная связь, которая может стать источником проблем в будущем. Но что, если кто-то умелый, например Взятая, увидит эту связь и по ней выследит оставшихся девочек?
– Здорово придумано. – И я сразу задумался о том, как Озорной Дождь сориентируется на «поле разума», когда вернется.
– Если она может, то почему до сих пор не сделала? – спросил Лейтенант.
– Она улетела, не зная, что, кроме девочек из Хонно, есть и другие, – ответил ему Леденец.
Я показал Нвинн большой палец:
– Верно. Озорной Дождь подозревала, что в местном храме может находиться еще одна, которую она помнила с детства, но не более.
Леденец еще раз взглянул на мою таблицу.
– А их могут быть сотни. И дело может быть не только в том, что воскресители наверняка хотят получить Портал Теней и, как лягушки, откладывают миллион икринок – в надежде, что хотя бы одна выживет… Ух, простите, заговорился. Так вот, что, если они специально подстроили так, чтобы все девочки оказались в одном месте и довели нас до сумасшествия?
Такое предположение никого не обрадовало.
Неужели наши успехи подготовили почву для нашей же погибели? Возможно. Но в умысел мятежников я не верил. Их лидер упрям и решителен, но умом не блещет. А для того, чтобы сработал такой план, необходимо множество маловероятных совпадений.
Нам так и не удалось взять в плен высокопоставленных членов культа воскресителей и выведать их истинные намерения. У нас появлялось все больше шпионов, но они тоже ничего не добились.
– Передам наши выводы, как только закончим, – пообещал я и в тот же миг стал мишенью для косых взглядов тех, кому уже надоел постоянными жалобами на отсутствие вестей из Башни.
Старик закончил совещание, когда решил, что услышал достаточно.
– А ты останься, – сказал он мне. – И схемы свои оставь. Изучу на досуге.
Он заметил что-то, что ускользнуло от меня?
Все разошлись. Капитан спросил:
– Костоправ, не слишком ли мы зациклены на девицах?
– Что-что?
– Только их и обсуждаем.
– Что еще обсуждать, когда разведчики не находят ничего любопытного?
– Верно. Кажется, все мятежники, что не сдались, укрылись в лесах к северу от Рифм.
У мятежников, что пытались вернуться к нормальной жизни, это получалось плохо. Мирные жители не питали к ним теплых чувств. Относительно хорошее поведение Отряда, наши военные успехи и непривычно справедливые порядки вкупе со стабильностью разительно отличались от ситуации, когда всем заправляли мятежники. Мы приложили немало усилий, чтобы создать такое впечатление. Для простых людей порядок превыше всего. Порядок и безопасность – основа процветания. Политические дрязги, борьба за власть – все это мало кого волнует.
Теоретически мы плохие парни. Но с нами повседневная жизнь населения стала гораздо спокойнее.
Взять хотя бы Маркега Зораба. Его судьба претерпела крутой поворот. При нас он не бедствует. Но каждого жителя Алоэ гложет понимание того, что Черный Отряд не останется в городе насовсем.
Может, нам удастся научить таких Зорабов жить самостоятельно. У Маркега есть шрамы, говорящие о том, что когда-то он занимался делом куда более опасным, нежели содержание трактира. Задать мятежникам трепку-другую, и честные граждане смогут… Вот только…
– Чем занята Шепот?
Я давно уже не слышал о ней ни новостей, ни сочных сплетен. Маршал всех восточных сил империи целое лето валяла дурака и, кажется, даже Отряду мстить не собиралась.
– Не знаю. Теперь, когда полковник Чодроз переметнулся к нам, да еще и в Башню отправился, она будет предельно осторожна.
Озорной Дождь забрала с собой в Башню всю информацию о том, что происходит на нашем диком востоке.
Это меня не беспокоило. Мы пользовались расположением Госпожи.
Беспокоило другое – подозрительно долгое отсутствие вестей из Башни. Никаких указаний. Озорной Дождь наверняка волнуется о детях. А Госпоже полезно было бы узнать о положении дел в Алоэ и о потенциальной опасности Тидэс Эльб… Если только она не выжидает, как тарантул в засаде.
Все может быть. Терпения у этой женщины хоть отбавляй. Даже проигрывая сражения, она не проигрывала войн. Ни разу с тех пор, как выбралась из Курганья.

Убив час на пересказ совещания Озорному Дождю и Госпоже, я так и не получил подтверждения, дошла ли моя информация.
Чувствуя себя блохой на шелудивой псине, я решил не искать скрытых смыслов в событиях, случившихся после того, как я представил свои выводы о девочках. Ненаглядный Шин, Благословенная Баку и Анко разделяли мою безнадегу.
Дети тоже впали в уныние. Шин отказывался это обсуждать. Светлячок тоже, но не столь категорично. Она боялась, что мать их бросила. Думаю, и Шин боялся. А их папаша не знал, что происходит, но продолжал искать оправдания Озорному Дождю.
Безумие какое-то.
Теперь Светлячок забиралась в мою кровать каждую ночь. А как-то раз, проснувшись среди ночи, я услышал рядом всхлипы Шина.
Какого черта? Я не верил, что даже приказ Госпожи остановит Озорной Дождь от того, чтобы увидеться с детьми.
Я был человеком, которому жизнь даровала воображение, абсолютно неуместное в текущей ситуации.

19. Однажды: Все оттенки ужаса

Сестры Ардат и Сайлит жили в постоянном страхе, как и все Сеньяки. Властелин узнал о Доротее. Виновные были наказаны. Ох, как они были наказаны! Властелину не было равных в изобретательности, когда нужно было кого-то замучить. Пострадали и другие, в том числе непричастные. Все для того, чтобы утолить его гнев. Но гнев не утолялся. Властелин желал знать, что случилось с Криденс. Ревун рассказал все без утайки, но убедить Властелина в том, что Сеньяки ничего не замышляют, не смог. Даже побывав на месте происшествия и едва не попав в магические путы, как было с Ревуном, Властелин все равно не поверил.
Наглядные доказательства свидетельствовали о том, что в доме долгое время жил сильный колдун, некромант, избегавший контактов с внешним миром. Но Властелин видел все в ином свете. Человек, обладающий столь мощным талантом, столь великим мастерством, не может не стремиться к тому, чтобы склонить мир к своим ногам. Такой человек непременно должен строить козни против Властелина.
Подтверждения этому не нашлось. Во дворе обнаружились пара дохлых мастифов, голодная скотина и карета – по всей видимости, та, которую видел стражник у Нефритовых ворот в ночь исчезновения Доротеи. В доме не было ничего, кроме старой мебели и прекрасно оборудованной лаборатории некроманта.
Властелин обыскал дом лично. Не найдя улик, из-за которых стоило бы бить тревогу, он все равно объявил владения некроманта запретной зоной – на случай, если вдруг что-то пропустил.
Сеньяки огорчились. Ардат и Сайлит были убеждены, что Криденс оставила бы им знак, если бы была жива. Также оставалось неясно, что некромант сделал с телом Доротеи.
Теперь уже никто не сомневался, что Доротею выбросили в канаву уже мертвой.
В подлеске за домом нашли захоронение с останками десятка девушек – свидетельство того, что Доротея была не первой, кого колдун выловил из канавы, если только он не практиковал на живых.
Даже ко многому привычные обитатели Грендирфта ужаснулись, увидев содержимое этих могил.
Доротеи там не оказалось. Все останки были слишком старыми, чтобы принадлежать ей или Криденс. Значит, некромант забрал их с собой.
Но больше всего Властелина и девятерых из Десяти Взятых напугало то, что неизвестный колдун угнал летучий ковер. Каким могуществом нужно обладать, чтобы разорвать связь между ковром и хозяином и управлять снастью без подготовки?
Ревун умолчал о карточной колоде Криденс. Властелин и так подозревал в заговоре всех и каждого; не стоило подливать масла в огонь.
Члены рода Сеньяк держат друг с другом постоянную связь. Вместе у них есть шанс противостоять Властелину, если тот вдруг решит обрушить свой гнев на них.

Всем Взятым было приказано вернуться из горячих точек в столицу, и этим не могли не воспользоваться враги Владычества. Повсюду, в городах и селах, забушевали пожары войны. Восставшие платили сполна. Безумный бог не делал исключений. Он знал, что выжившие взрастят для него новых подданных. Он мог ждать сколько угодно. Столетия, если потребуется.
Властелин слабо представлял себе экономические последствия всеобъемлющих разрушений. Но ему было все равно. Он знал лишь одно: его воле брошен вызов.
Бунтовали не все города. Даже не большинство. Почти везде мятежные настроения быстро затихали. На востоке, в Лордах, попытка восстания закончилась пшиком.

Лишь много позже, когда от этой информации уже не было толку, разведчики Владычества сообщили о неизвестном, скупавшем необычные артефакты и вещества. Он платил не торгуясь и не терпел, если его пытались надуть. Мошенников сурово наказывал. И исчезал без следа – даже описать его толком никто не мог.
Это могло быть важно, а могло и не быть. Скорее, второе. Ясно одно: некромант отправился на восток, далеко на восток, намереваясь укрыться за пределами Владычества.
Не имея других зацепок, Властелин приказал Десяти вести армии на восток. Пусть только равнина Страха попробует их остановить! Поход должен начаться, как только мятежные города со всеми жителями будут сровнены с землей.
Зачистка Великого леса может подождать до следующего поколения.
Таинственный некромант не скроется за границами Владычества. Владычество придет к нему само.

20. Однажды: Не чувствуя боль

Некромант был крайне удивлен. Котенок выполнила все указания, которые он ей оставил.
– Когда ты только успела?
Она не ответила.
– Папа, Лаисса тяжело больна. Ты нашел средство, чтобы ей помочь?
– Нашел. Все, что нужно. Но поиски заняли больше времени, чем я рассчитывал.
– Поэтому тебя так долго не было?
– Да. – Он снова окинул взглядом постройку на гранитном утесе. Ему не привиделось. Девочка действительно выполнила работу на совесть. – Котенок, мне понадобится твоя помощь. Лаисса не любит лечиться. Ей больно. Я бы и рад не причинять ей боль, но это единственный способ оставить ее в живых.
Бетдек кивнула. Сейчас с ней говорил почти вменяемый колдун, пусть и с сильной примесью Папы. Видимо, у него не было раздвоения психики как такового, когда одна личность не знает о существовании другой. Скорее, они плавно переходили одна в другую, и лишь полярные черты каждой из них никогда не накладывались. Сейчас перед Бетдек был целеустремленный некромант, находившийся под легким влиянием самозабвенного Папы Лаиссы, готового хоть весь мир предать огню ради спасения дочери.
В глубине души Бетдек хотелось, чтобы и к ней он относился так же.
– Папа, что мне нужно делать? – спросила она.
Он скептически улыбнулся – знак, что Папу почти всецело вытеснил расчетливый некромант, занятый насущными проблемами.
– Надеюсь, ты поможешь, – ответил он. – Надеюсь. Я почти уверен, что ключ у тебя…
Вдруг случилось нечто внезапное. Он переменился. Обхватил голову руками, припал на колено, заскулил и задрожал, будто его голым бросили в сугроб.
Не может быть!
– Папа?!
Она вспомнила, как подобное случилось с одним ее дядей, когда ей было шесть. Обширное кровоизлияние в мозг. Не прошло и часа, как он умер, несмотря на все усилия врачей.
Спустя несколько пугающих секунд чародей пришел в себя.
– Прости, Котенок. Со мной такое случается. Не обращай внимания. Нужно вылечить твою сестру. Вернуть ее в прежнее состояние будет непросто. – Он умолк. Замер, подобно статуе, затем продолжил: – Мы должны ее вернуть. Не могу потерять еще одну дочь.
Бетдек не понимала, что это значит.
– Так чего же мы ждем? Скажи, что мне делать.
Ближайший час выдался суматошным.
Лаисса была вялой, сонной, но оказала сопротивление и разревелась, поняв, что собираются делать Папа с Котенком. Она не понимала, что они хотят ей помочь.

Лаисса, Папа и Котенок отдыхали. Расслаблялись. Потягивались так, что едва не переламывались пополам. Двое из троицы поклялись никогда больше не допускать, чтобы Лаиссе стало так плохо.
Один сказал другой:
– Тебе известен секрет бессмертия Властелина.
Слова искушенного некроманта.
Бетдек сразу же почувствовала себя не Котенком, а Бетдек Сеньяк. И перепугалась. Что, если она, подобно Доротее, понемногу забывает, кто она на самом деле?
Может быть. Скорее всего, она просто устала. Они с Папой оттащили Лаиссу от обрыва, подарили ей несколько месяцев жизни. Это было утомительно. Вызов, брошенный колдуном, вернул ее с небес на землю.
– Папа?
– Властелину и его ближайшим соратникам, Десяти, известна тайна вечной жизни.
– Вечной жизни? Ничто не длится вечно.
– Хорошо, я уточню. Назовем это жизнью, которая может продолжаться бесконечно, если не случится рокового недоразумения.
– О! – Верно. Невозможно навеки уберечь себя от несчастного случая, настойчивых врагов или болезни. Даже от предательства собственного организма, который может решить, что пришло время для сердечного приступа, отказа почек или злокачественной опухоли. – Я слышала, это зовется Благословением. Вероятно, Властелин пользуется Благословением, чтобы держать подчиненных в узде.
– Девочка, сколько тебе на самом деле лет? – Некромант угрожающе ухмыльнулся.
– Шестнадцать. Исполнилось, пока ты искал способ спасти Лаиссу.
– Правда? – Он удивился. – Ты не столетняя игрушка Властелина? – спросил колдун с издевкой.
– Правда! У Властелина нет таких игрушек. Они быстро надоедают, и он их выбрасывает. К тому же я слишком взрослая, чтобы его интересовать.
Это встревожило колдуна. Заставило вспомнить, откуда взялась его любимая дочь.
В этот момент Лаисса застонала и забормотала что-то вроде:
– Папа, не надо! Умоляю!
Некромант вскочил на ноги, издал лающий звук и рухнул в конвульсиях.
– Опять?!
Да, опять, только еще серьезнее. Папа схватился за голову, едва не раздавив себе череп. Какой-то припадок? Или на этот раз действительно удар?
– Нет! Нет! Нет! – Его смерть или потеря рассудка стала бы приговором для Бетдек и Лаиссы. – Папа?!
Она упала на колени рядом с ним, потрогала лоб, пощупала пульс. Его сердце бешено трепетало. Вместо ожидаемо горячего, лоб был мокрым и холодным. Липким.
– Папа! Ответь мне, Папа! Что с тобой? Как тебе помочь?
Приступ мог быть спровоцирован каким-то телесным недугом, но Бетдек решила, что основные его причины – нервные.
Десять минут некромант никак не реагировал. Затем вдруг вытаращил глаза и разрыдался. А когда успокоился, с широкой улыбкой прошептал:
– Хорошая ты, Котенок.
И мгновенно уснул. Сердце вернулось к привычному ритму. Дрожь прекратилась. Кожа вновь обрела здоровый цвет. Температура стала нормальной.
Бетдек прикрыла Папу легким рваным одеялом и проведала Лаиссу. Та тоже крепко спала. Убедившись, что все хорошо, Бетдек вышла подышать свежим воздухом. Уселась на валун и вгляделась в серебристый небосклон.
Пришло время серьезно все обдумать.
Нельзя и дальше жить одним днем. Необходим план действий, который нужно будет строго выполнять и не ждать, пока что-то случится само собой. Сегодня это «что-то» уже почти случилось, и оно может не обернуться ничем хорошим для них с Лаиссой.
Нужно серьезно поговорить с Папой. А затем приложить все силы, чтобы ничто не нарушило планы.
По небу то и дело проносились метеоры. Два были весьма яркими, а один сгорел так, что вокруг на мгновение стало светло, как днем.
К утесу подошел какой-то крупный зверь, привлеченный необычными запахами. Бетдек отогнала его, наколдовав дождь из искр.
Позже, успокоившись и собравшись с мыслями, она вернулась в дом и легла рядом с Лаиссой. Та была холодной, но не настолько, как до «лечения».
Бетдек прошептала:
– Сестренка, мы найдем способ тебя спасти. Обещаю. Найдем.
А может, это шептала Котенок.

21. Наши дни: Теневой суп

Погода стояла мерзкая. Несколько дней дождь лил как из ведра, почти не переставая. Реки выходили из берегов, смывая почву вместе с кустами и деревьями. Поля затопило; земледельцы всерьез опасались потерять весь урожай. Везде, где ручной труд мог что-то изменить, Старик предлагал помощь Отряда. Начал даже набирать добровольцев из городских.
Наши враги никакой помощи не предлагали.
Мятежники даже прекратили набеги на наших союзников. Отсутствие новых сведений вызывало зловещие мысли. Пусть и обескровленные, эти черти наверняка что-то замышляют. Что-то, что совершенно точно мне не понравится, когда случится.
Из-за высокой воды и размытых дорог нам пришлось отменить патрулирование.

С пика эпидемии хандры прошло десять дней. Страдали даже жители центральных районов Алоэ. Я отчаянно боролся со своими опасениями, но одолеть их не мог. Если сержант Нвинн права, то через пару недель хандра ударит с новой силой. Возможно, куда сильнее прежнего. А еще через месяц, особенно если мы поймаем новых девочек, она нас вообще прибьет.
Я спросил Нвинн:
– Как это предотвратить?
– Разогнать их.
Логично.
– Но как не упустить над ними контроль?
– Придется найти компромисс.
– Была бы здесь Взятая, она бы разобралась.
– А может, стало бы только хуже. Они все начали бы сосать силы из нее.
Мы беседовали за столом в моем новом госпитале. Лазарет тоже переехал сюда. Сегодня у меня было всего двое стационарных пациентов, оба с бытовыми травмами. Ими занимался Эдмус Черный, бормоча под нос что-то о лекарстве от глупости.
– Прости за личный вопрос, но это может быть важно. На твоем взводе их синхронизация не сказалась?
– Сказалась. Было худо. Будет еще хуже! – Она вспылила, то ли от злости на меня, то ли на весь мир за несправедливость в отношении женщин. – Скорее всего, наши месячные тоже станут происходить в одно время с их.
– Это плохо?
– Ужасно. Это может случиться со всеми женщинами в округе. Если так продлится полгода, чертову провинцию затянет целиком.
Я уже мысленно представлял тысячи мужланских хохмочек, которыми непременно сопроводится это событие. Самому мне было не до шуток. Я прекрасно понимал, как обеспокоена Нвинн. Ее ужас сопоставим с тем, что чувствовал я, когда мятежники волна за волной накатывали на наши слабенькие ряды при Чарах. Тогда мы были на волосок от гибели.
– И что же нам…
В кабинет ворвался Гурдлиф. Я не видел парня с того вечера, когда Одноглазый предупредил меня о девочках.
– Ковер! – воскликнул он. – Плюха заметил ковер! Летел вдоль леса на восточном берегу реки.
Мы с Нвинн в недоумении переглянулись. Так может вести себя беглый Взятый. Озорному Дождю нет нужды прятаться.
– А кто был на ковре, он не заметил?
– Нет. Слишком далеко.
Возле меня вдруг возникла Светлячок. Я не слышал, чтобы открывалась дверь. Девочка выглядела встревоженной. Засунув пальцы в рот, она прижалась ко мне. Вела себя как обычная малютка, чего раньше я за ней не замечал.
Следом, также бесшумно, появились Анко и Шин. Вынырнули из теней, на которые до сего момента никто не обращал внимания, пока те не явили на свет нечто неожиданное. Шин был встревожен не меньше Баку.
– Детки, что случилось?
Мной овладели мрачные мысли. Вдруг это Хромой ищет возможности подложить нам свинью? Вряд ли он питает теплые чувства к детям другой Взятой.
Ребята не ответили. После долгого молчания Шин наконец сказал:
– Грядут перемены.
Он приблизился ко мне слева, не прикасаясь, словно хотел укрыться в моей тени.
Сержант Нвинн проворчала:
– Если на нас сейчас плеснут дерьма, пойду туда, где от меня будет толк. – Сделав несколько шагов, она остановилась. – Может, хоть какие-нибудь ответы получим.
– Надеюсь.
Она исчезла за дверью. Вошел Эдмус Черный, поглядел на семейную идиллию и отправился на поиски нового занятия. Гурдлиф нервно переминался с ноги на ногу, будто хотел в туалет. Он, как и я, не понимал, что встревожило близнецов. Впрочем, я заметил, что он и сам взволнован не меньше.
Что же их мучит?
– Сидя здесь, мы ничего не добьемся, – сказал я. – Пойдем на улицу.
Я думал, что привязанные к теням близнецы станут возражать, но они обрадовались, особенно Светлячок.
Никогда не пойму обитателей Башни – ни молодых, ни старых. Черт побери, да я еще недостаточно взрослый и опытный, чтобы понимать самого себя!

Слух разлетелся быстро. Замечен ковер. Казалось, я единственный, кого эта новость напугала.
Уйма солдат нашла повод все бросить и высыпать на улицу. Одновременно со мной и близнецами появились Капитан с Лейтенантом. Старик взглянул в мою сторону, удивился. Должно быть, со Светлячком под мышкой, Шином под боком и сидящим впереди Анко я представлял занятное зрелище. Хоть семейный портрет с нас пиши.
По улице, ставшей центральной в лагере после недавней застройки, пробежала тень. Строить больше было негде, разве что на плацу. Тень отбрасывал ковер. Он пролетел над нами, заложил вираж и медленно, покачиваясь, вернулся. На ковре были двое, а поклажи еще больше, чем в первое прибытие Озорного Дождя.
Ковер приземлился там, где его проще всего было перевернуть и засунуть в отсек для хранения. К сожалению, разгружать его в этом месте было весьма затруднительно.
Ковер коснулся земли, подняв облачка пыли. Я еще не успел высадить во дворе траву, как меня просила Взятая. По правде говоря, и времени на это не было.
Первым сошел пассажир. Это был Дохломух, выглядевший куда более усталым и бледным, чем в день отъезда. Он предсказуемо пошатывался после тяжелого многомильного перелета, проходившего в том числе над равниной Страха.
Этим перемены не ограничивались. Даже без слов было понятно, что это не тот Дохломух, который отправился в Башню со Взятой. Этот провел в Башне месяцы, а если принимать в расчет тамошнее течение времени, то, может, и годы.
А как перенесла визит моя женщина, мать моих детей?
Близнецы не побежали к ней навстречу. Даже демонический кот Анко застыл на месте. Сама Взятая тоже не двигалась. Она стояла на коленях, почти касаясь их головой, и ждала, пока пройдет неловкость. Наконец она встала и осторожно сошла с ковра, нащупывая землю правой ногой, как будто ее не видела. Она едва держалась на ногах, и полковнику Чодрозу пришлось поддержать ее.
Видимо, полет над равниной Страха выдался куда ужаснее обычного.
Двигаясь с востока, Отряд пересек равнину по караванной тропе, от которой тамошние обитатели обычно держались подальше. Мы потеряли лишь двоих дураков – им приспичило поисследовать окрестности. Остальные дошли до пункта назначения в целости, не поддавшись на ухищрения тварей, которые беспрестанно старались сманить нас с заповедной тропы.
Взятая долго собиралась с мыслями, затем выпрямилась, подняла голову, осмотрелась. Первым делом заметила барак с девочками. В тот же миг у нее как будто скрутило живот.
Я и представить не мог, насколько ее возвращение обрадует меня. Я скучал по ночной юкате со звездами и ее хозяйке.
Взятая перевела взгляд на меня и детей. А может, только на детей. Она направилась к нам, то кривясь, как при похмелье, то улыбаясь. Улыбка могла бы показаться искренней, если бы Взятая не была такой зажатой.
Гурдлиф шепнул мне из-за плеча:
– Плюха говорит, это не тот ковер. Просил тебе передать.
Еще чего не хватало! Но об этом придется задуматься в другой раз.
Взятая подошла к нам. Дети не выглядели обрадованными.
Дело могло быть в больном животе или похмелье, но Озорной Дождь также не сильно радовалась встрече после долгой разлуки. Она склонилась почесать Анко за ухом. Невероятно. Прежде она не притрагивалась к коту. Затем погладила Светлячка по голове, ласково потрепала Шина по плечу и сказала:
– Пойдем внутрь. Только ковер нужно убрать.
Капитан уже отрядил команду на разгрузку.
Тихие слова Взятой звучали неестественно.
Больше всего меня удивляло отсутствие эмоций у близнецов. Раньше они обожали свою мать.
Неужели она настолько изменилась?
Мы выполнили все распоряжения Взятой. Старик и остальные старались с ней не заговаривать – не из уважения к воссоединившейся семье, а из страха. Все видели, что Взятая в дурном расположении духа.
Дети по-прежнему были замкнуты в себе. Анко выглядел откровенно подавленным.
Что-то не так. Неправильно. Дело в другом ковре и другом Взятом?

За обедом никто не проронил ни слова. На второе была рыба, однако Шин даже не подумал жаловаться. Сана все время провела на кухне, но вышла, чтобы принести нам десерт – ломтики местной скороспелой дыни. При взгляде на Взятую она сильно удивилась:
– Сударыня, зачем ты покрасила волосы? Тебе так шел черный с красными прядями.
Точно! Волосы Озорного Дождя теперь были того же цвета, как в тот день, когда мы впервые отправили ее в Башню.
Должно быть, какие-то чары не давали нам заметить перемену. На Сану они почему-то не подействовали. И развеялись с ее словами.
Близнецы опасливо посматривали на меня.
Я разглядывал Озорной Дождь. Не считая сдержанного поведения и волос, перемен не замечал.
– Сколько времени там прошло в этот раз?
Шин фыркнул. Светлячок закатила глаза. Им было известно что-то, чего не знал я. Они сердились, потому что я не видел важного, несмотря на то что чары рассеялись. Но разумеется, сказать мне прямо никто не собирался.
– Не знаю, – раздался в ответ хриплый шепот. Взгляд Озорного Дождя блуждал, словно она не всецело была с нами. – Не помню. Должно быть, долго. – Она очень медленно возвращалась к реальности. Даже за едой вела себя так, будто заново вспоминала все: меня, детей, кота, дом, свои повседневные привычки. – Мне необходимо поспать. Я больше двух суток провела без сна.
Вошла Флора:
– Сударь Костоправ, приходил Гурдлиф. Говорит, ты срочно нужен в госпитале.
– Скажи, что сейчас буду.
– Он уже убежал.
– Папа, я хочу с тобой, – сказала Светлячок.
У нее было что-то на уме. Я взглянул на Озорной Дождь. Та не возражала.
– Идем.
Я не думал, что в госпитале нас ждет что-то столь ужасное, чего нельзя видеть ребенку.

Как только мы вышли, Светлячок остановилась. Вход в госпиталь был в противоположном конце здания. Она сказала:
– Ты ведь понял, что это не наша мать?
– Что? – Я указал пальцем на второй этаж.
– Да, я о ней. Это не мама. Может, считает себя ею, но это не она. Шин и Анко сразу догадались, а ты нет. Наверное, лучше тебе и дальше притворяться, будто не знаешь.
– Не понимаю.
– Папа, я давно заметила: ты видишь только то, что на поверхности, то, что хочешь видеть. А мама говорит, что поверхность – это зеркало.
Урок философии от шестилетней девочки. А страшнее всего то, что она отлично понимает, о чем говорит.
– Поверю тебе на слово. Ты куда лучше знаешь свою мать. Но если это не она, то кто? И почему притворяется твоей матерью? – Я вспомнил загадочный второй ковер, не замеченный никем, кроме Плюхи.
Светлячок пожала плечами:
– Какие-то взрослые дела. У нее ведь куча двойников. – Малявка ухмыльнулась, сообразив, что знает куда больше ближайшего взрослого.
– Верно подмечено. – В Башне творилась всякая чертовщина, так что эта Озорной Дождь вполне могла быть какой-то девушкой из Хонно. – Знаешь, зачем ее подменили?
Она ответила в прежней манере:
– Нет. Я ведь ребенок, мне никто ничего не рассказывает.
Чепуха.
– Подождем и посмотрим, что будет, – добавила она. – Идем, а не то какой-нибудь солдат сильно рассердится, если узнает, что умер из-за того, что ты был слишком увлечен семейными проблемами, которые не в силах решить.
Шесть лет? Черта с два! Это чертенок в облике девочки, пусть и весьма милом.

Срочным пациентом оказался полковник Чодроз. Эдмус Черный отправился домой, поэтому вызвали меня. Дохломух был без сознания, но издавал невнятные звуки.
Его принесли сержант Нвинн и ее троллиха-помощница. Гурдлиф глядел на них так, будто опасался, как бы они не сломали чего-нибудь полковнику. Я отослал его и спросил у Нвинн:
– Что случилось?
Настроение у нее было скверное, но она всячески старалась не давать ему воли. Переведя дух и успокоившись, Нвинн объяснила:
– Этот хер пытался вломиться в барак к девочкам. Не успел вернуться, как надрался в доску и давай дебоширить.
Это не укладывалось в голове. Полковник Шоре Чодроз, конечно, отъявленный мерзавец, но другого сорта.
– Сержант, со мной тут ребенок.
Присутствие Светлячка не заставило Нвинн осторожнее подбирать слова. Впрочем… Светлячок знала их все. Она ведь жила среди семисот солдат.
– Значит, он хотел войти, но ты его не пустила и слегка поколотила?
На самом деле поколотила от всей души.
– Вроде того.
– Вроде того? Давай-ка подробнее. Он сказал, зачем хочет войти?
– Утверждал, что у него важное дело и что мы должны… убраться с дороги. Вел себя как высокомерный засранец…
– Я не сдержалась и ударила его, – перебила помощница. – Сержант не виновата. Это все я. Но он сам напросился.
Нвинн добавила:
– Он был то ли пьян, то ли под наркотой. Я не понимала половины его слов, но все сводилось к тому, что он хотел попасть к девочкам и мы обязаны были его пропустить, наплевав на приказы.
Похоже, Дохломух действительно сам нарвался. Мне не терпелось выслушать его версию событий.
– Но вы его не пропустили.
– Нет.
– Я не пропустила, – уточнила троллиха.
– Гм… И колдун, по силе почти сравнимый со Взятыми, не справился с двумя женщинами?
– Он был в стельку, – ответила Нвинн. – К тому же у него только одна рука.
– С одной женщиной, – настаивала ее помощница. – Со мной. Я набросилась на него сзади. Перестаралась. Испугалась, зная, что он сильный колдун.
Дамы неохотно, но весьма эффектно описали, как именно побили Дохломуха. Затем я сказал им:
– Возвращайтесь на посты. Я с ним разберусь.
Нвинн хотела было возразить, но я перебил:
– Идите. Я один справлюсь.
– За мной должок, – сказала Нвинн.
– Буду иметь в виду, когда зайду прицениться.
– Папа!
Шутить в таких обстоятельствах, да еще при ребенке, было плохой идеей. Если бы Светлячок не возмутилась, Нвинн бы наверняка вскипела. Но Благословенная Баку пригвоздила сержанта стальным взглядом. Нвинн опешила на мгновение, и этого хватило, чтобы понять, что я над ней подтрунивал.
– Дурацкие у тебя шутки, сударь.
– Признаю, выбрал неудачный момент.
Нвинн показала на Дохломуха:
– Когда рядом две вспыльчивые женщины, любой момент неудачен. Идем, Като!

Светлячок забралась на стол понаблюдать, как я осматриваю Дохломуха. Я спросил:
– По-твоему, зачем нужно было присылать вместо мамы двойника?
Девочка не ошибалась. При ближайшем рассмотрении различия стали очевидны. У самозванки не было шансов убедить меня в том, что она – та Озорной Дождь, с которой я делил стол и кров. Но если держать дистанцию… Да и тогда разоблачение не заставило бы себя ждать.
Девочка пожала плечами:
– Не знаю. Взрослые дела. Политика.
Это как пить дать.
– А где тогда твоя настоящая мама?
– Наверное, там же. Наблюдает.
– За кем наблюдает?
– За тобой. За нами. За всеми. Ждет, что будет.
– Детка, тебе что-то известно? Мне все это не нравится. Лучше бы она вернулась, и все стало как…
Светлячок ухмыльнулась до ушей:
– Ха-ха-ха! – Не смех, а подтверждение. – Я согласна, папа! И Шин тоже. И… Ух, ну и синяки у этого дяди.
Это они еще не полностью созрели.
Я раздел Дохломуха до исподнего. Синяки и кровоподтеки громоздились друг на друга. Их было столько – хоть музей побоев открывай. Я предположил, что некоторые он получил еще до того, как вломился в девичью казарму, но очень быстро убедился, что все повреждения свежие.
То ли Нвинн и Като проявили чрезмерное усердие, то ли у них были помощницы. Дохломуха отпинали основательнее некуда.
Като солгала. Одна женщина такого не натворит, если только она сороконожка со ступнями самых разных размеров.
Значит, Дохломух пробрался-таки внутрь. Наверное, там Като его и приложила, и ее примеру последовали девочки. Вероятно, добрая сержант спасла его, но прежде, чем принести сюда, добавила тумаков от себя.
Не стоит сердить Нвинн без повода – зарубил я себе на носу.
Дохломух не обрадуется, когда очнется. Вопрос в том, отбили ли у него желание впредь ломиться к девочкам?
Светлячок наблюдала за моей работой, улыбаясь, словно маленький веселый кошмар.

Очнувшись, Дохломух всполошился. Узнав меня, он немного успокоился. Повернул голову, понял, где находится, и задрожал. Ему было больно.
Не произнося ни слова, он проверил отсутствующую руку – та не отросла заново, – а затем остальные конечности.
У меня был наготове одурманивающий чай. Вдобавок ко всему у Дохломуха наверняка было сильное похмелье.
– Обезболивающее? – Я показал ему кружку.
Дохломух задумался и пришел к выводу, что я не собираюсь его убивать. Положение у него было незавидное. Он протянул руку.
– Сперва надо тебя усадить.
Колдун лежал на хитро сконструированном столе, принесенном Эдмусом Черным из города. Части стола можно было поднимать и опускать так, чтобы превратить его в неудобное кресло. Я усадил Дохломуха и дал ему чая с бамбуковой трубочкой, чтобы не нужно было орудовать дрожащей рукой.
Сделав это, я подтащил табурет и уселся слушать Дохломухову версию событий.
Но колдун недоумевал:
– Что случилось? – Он потянул чай из кружки. – Меня как будто избили.
– Не «как будто», а избили. Точнее, отпинали. Но ты сам нарвался. Не помнишь?
Чодроз наморщил лоб. Шрам на его лице стал заметнее прежнего.
– Помню, как помог Взятой не упасть с ковра. Потом был разговор с Капитаном и Лейтенантом. Дальше ничего не помню.
– Выпивал? Принимал наркотики, чтобы расслабиться после тяжелой дороги?
– Я не пью и наркотики не употребляю. Люблю, когда все под контролем. Что со мной случилось?
– Мне бы хотелось сказать, что ты упал с лестницы, но на самом деле все гораздо хуже.
Он недоверчиво посмотрел на меня, как будто ожидал приглашения свидетелей, которые должны подтвердить или опровергнуть мои слова. Таковых не было, поэтому он решил мне поверить.
– В твое отсутствие мы нашли еще двадцать девять девочек. Таких же, как те, что вы с Дождем увезли в Башню.
– Знаю. Там это много обсуждали. – Дохломух нахмурился, словно не понимая, к чему я упомянул пленниц.
Я кивнул:
– Вчера вечером, спустя пару часов после возвращения, ты попытался вломиться в барак, где держат этих девочек. Говорят, был в стельку пьян. Нес что-то на непонятном языке. Охрана тебя остановила, но ты не успокоился. В конце концов пришлось применить силу в соответствии с приказом.
Дохломух вытаращил глаза, будто услышал величайшую нелепицу в жизни. Затем проворчал под нос:
– Это не в стиле Шоре Чодроза. Меня вообще женщины не интересуют.
– Как бы то ни было…
Он покачал головой и принялся вспоминать.
Я сказал:
– Одна из солдат призналась в избиении, но травмы говорят о том, что ты смог пробраться внутрь, где девчонки молотили тебя, пока охрана не положила этому конец. На тебе следы обуви разных размеров, от маленьких до больших. Ты серьезно их рассердил.
Дохломух обалдел.
Мне случалось напиваться. Иногда в этом есть польза. Но я никогда не надирался до беспамятства. Можете не соглашаться, но я подозреваю, что все эти утверждения о потери памяти – лишь отговорки, чтобы снять с себя ответственность за дурное поведение.
– Будет допрос. Но опасаться нечего, если девочки не пострадали. А они, насколько мне известно, не пострадали.
Дохломух сощурился. Отвар работал быстро. Когда боль ушла, колдун смог сосредоточиться. Понял, что будет обвиняемым, а не потерпевшим, – редкость для человека с его статусом.
– Я всю ночь провел здесь и не общался ни с Капитаном, ни со Взятой. Надеюсь, слухи не успели разлететься. Хорошо бы Взятая разобралась, что на самом деле произошло.
У меня были подозрения. Если девочки не только переживали месячные, но и мыслили коллективно, они могли считать информацию о Дохломухе со Взятой, решить, что он представляет угрозу, и попытаться от него избавиться.
– Ты узнал о девочках еще до возвращения. Тебе было сказано, что с ними делать?
Его ответ был неинформативен:
– Насколько помню, нет. Она не слишком из-за них беспокоилась. Мне было приказано вернуться на должность главного колдуна Черного Отряда.
Дохломух преувеличивал свою роль, но, если бы понадобилось, смог бы подкрепить слова делом.
– О Эдмус. Доброе утро. Когда отправишься за завтраком для пациентов, возьми двойную порцию полковнику. – Тут мне пришла в голову идея. Я оттянул Дохломуху губу. – Открой рот пошире. Чувствуешь какие-нибудь повреждения внутри? Может, зубов недостает? Или челюсти болят?
Нет, по голове его не пинали. Возможно, на то были причины, о которых он вряд ли догадается.
Такое не пришло бы в голову храмовым затворницам, а вот Чибе Винь Нвинн – вполне.
Нужно поразмыслить.
– Эдмус?
Черный таращился на Светлячка так, будто столкнулся нос к носу со своим самым страшным кошмаром. Баку хитро и довольно улыбалась.
– Э-э-э… Да, начальник. Принесу полковнику двойную порцию. А тебе и… ей что-нибудь принести?
– Обязательно.
Черный обратился к Дохломуху:
– Сударь, ты сможешь есть твердую пищу?
– Предпочту овсянку, омлет и чай. Если овсянки и омлета нет – на твое усмотрение. Но чая побольше.
– Хорошо, сударь.
Черный еще раз взглянул на Светлячка и шмыгнул за порог. Других пациентов о предпочтениях в еде он не спросил.
Пока Черный не вернулся, мы общались с Дохломухом. Чодроз был непривычно разговорчив и вежлив, но ничего путного добавить к своим показаниям не мог. Скрывать ему тоже было нечего, кроме своего чрезвычайного расстройства.
У него нашли уязвимое место, и ему совершенно это не нравилось.
Черный принес для всех каши и яичницы. Слопав свою порцию, я сказал:
– Эдмус, я не спал всю ночь. Еле на ногах держусь. Пойду вздремну. Буду в соседней комнате, если понадоблюсь.
– Хорошо, доктор. Потревожу только в крайнем случае.
Светлячок осталась со мной и собралась улечься рядом. Я спросил:
– Может, наверх пойдешь?
– Не хочу.
Я слишком устал, чтобы спорить.
– Вот и хорошо.
– Рано или поздно тебе придется уйти. Мне там нужен шпион.
– А Шин и Анко на что? Я хочу остаться с тобой.
Я забрался в кровать. Мне до смерти хотелось спать и вовсе не хотелось пререкаться. Светлячок залезла следом.
– Что ты сделала с Эдмусом? – спросил я.
– Просто напугала.
– Зачем?
– Не важно. Это не повторится, если он не станет делать того, чего не должен делать надежный помощник моего папы, – ответила она и сразу уснула или притворилась, что уснула, чтобы не отвечать на новые вопросы.

Меня разбудила возня Гурдлифа и тихие угрозы Светлячка оторвать ему руку и вышибить этой рукой его мозги. Я совершенно не отдохнул, но на душе вдруг потеплело. Когда я был маленьким, моя мать грозилась точно так же. Чаще доставалось сестрам, но и мне перепадало.
– Что случилось? – проворчал я.
Несмотря на приступ ностальгии, настроение у меня было скверное. Теплота уступила место холодной пустоте, когда я подумал, что случилось с моей родней. Следом пришла горечь. Обо мне никто из них и не вспоминал.
Теперь Гурдлиф ткнул меня.
– Да проснулся я! Сейчас ка-ак…
– Сана передает, что пора ужинать. Говорит, со Взятой что-то не так. Вроде она больна. Не думал, что такие могут заболеть. Взятые то есть. Может, брюхата? Весь день кислая ходит, точно муху проглотила. Может, у вас еще ребенок будет?
Светлячок посмотрела на Гурдлифа так, будто на этот раз решила сделать из него кошачий корм. Но ответила спокойно:
– Гурд, этого не может быть. Папа ее пальцем не тронул. Он даже не заговаривал с ней об…
Для шестилетней она слишком много знала. Точно бесенок, а не человечек.
Я перебил бесенка:
– Надо узнать, что к чему.

Служанки приготовили роскошный ужин: горячий хлеб прямо из печи, ранняя репа с горошком, мелкие луковки и невероятно вкусные свиные колбаски. К хлебу подали свежее масло и мед. Королевский пир, да и только!
Девушки всячески стремились показать новой Взятой, что прежняя Озорной Дождь наняла самых умелых, самых лучших служанок, какие только нашлись.
Когда-то семьи буквально силой отдали этих девушек Озорному Дождю на службу. Теперь они держались за свои места и не могли пожелать лучшей доли.
Новой Взятой было наплевать. Для нее они были вроде мебели.
Ненаглядный Шин широко улыбался служанкам, когда те приносили новое блюдо. Благословенная Баку выражала благодарность вслух. Ради Взятой близнецы вели себя не так, как привыкли.
Та не замечала. Ее ничего не интересовало. Она ушла в себя и полностью отстранилась от насущных дел. Этак придется положить ее в госпиталь и кормить с ложечки.
Просто не верится, что она смогла довести сюда летучий ковер. Или она такая отупевшая из-за дорожных приключений?
Причина наверняка в ином. Физическое и эмоциональное перенапряжение сделали ее уязвимой к чему-то еще.
Дохломух не успел сойти с ковра, как принялся дебоширить. А Озорной Дождь замкнулась в себе.
Эти девочки. Ее сестры. Если и имеется общая причина, то это они.
Все были как лягушки в кипятке. Только Взятую и Дохломуха бросили уже в бурлящий котел, а остальных посадили в холодную воду, и мы не заметили, как она закипела.

Капитан глянул мне через плечо, но ничего не сказал о присутствии Светлячка. По поведению Старика можно было понять, что у него бывают дела, о которых Взятой лучше не знать. И уж тем более ему не хотелось нарушать счастливое неведение Башни.
– Собрать совет колдунов? Мы и так только обсуждаем, а не делаем.
– Верно. Ситуация непредвиденная. Мы не знаем, что происходит. Поэтому разговоры и не кончаются. Не могу точно выразиться, но эту проблему привычными методами не решить. Обман здесь не пройдет. Сила тоже не поможет. Эта проблема внутренняя. Скрытая.
Он пропускал мои слова мимо ушей. Я смешивал все воедино, но ничего конкретного не получалось. Может, и слов-то нужных не существовало.
Я не останавливался.
– Эффект от совместного проживания девочек хуже, чем мы ожидали, – развивал я свою версию.
– Вот Дохломух обрадуется, если ты прав. Он с ума сходит, пытаясь разобраться, как натворил то, что натворил, и почему об этом не помнит.
– Как он себя чувствует?
Дохломух сбежал из госпиталя, пока я спал.
– Паршиво. Едва может пошевелиться. Ему даже моргать больно. Да только он упрямый осел. В лепешку разобьется, но сделает по-своему. – Капитан взял паузу. – Ладно. Сделаем по-твоему, пока все окончательно не спятили. Только придется обойтись без Молчуна. Они с Эльмо взяли восемьдесят человек и отправились еще раз прошерстить базу воскресителей.
– Как раз хотел это предложить.
– Документы видел?
– Да. Они на учителле, а не на теллекурре. Разобрал только какую-то платежную ведомость.
– Нужно переправить их в Башню. Связной! Иди сюда, есть работа. – Затем он вновь обратился ко мне: – Приведи Взятую, без нее обсуждать нечего.
– Она сейчас все равно что овощ.
– Тогда принеси ее. Она должна присутствовать.

Куда бы я ни пошел, за мной увязывалась Благословенная Баку. Девочка мало говорила, и я порой забывал о том, что она рядом, внимательно наблюдает большими глазами и развешивает милые ушки. Когда я отправился за Взятой, Светлячок сказала:
– Расскажи все маме.
– Уже рассказал.
– Еще раз. Вместе расскажем. Она не поняла, насколько все серьезно.
Шесть лет?
Псевдо Озорной Дождь с отсутствующим взглядом сидела за столом. Неподалеку лежал Анко и впервые за долгое время поглядывал на нее третьим глазом. Ненаглядного Шина было не видать.
Светлячок пожала плечами, взяла меня за руку и отвела в материнскую спальню, где временно сложили все барахло, которое новая Взятая привезла с собой. Мне пришлось сдвинуть пару тяжелых сундуков, чтобы мы смогли там поместиться.
– Ты умеешь прятаться в тенях, – сказал я. – Перемещаться по ним. А до Башни так добраться не можешь?
А ну как есть простой способ доставить Госпоже документы?
– Нет.
– Далеко?
– Не то слово.
– Жаль. Я готов.
По наставлению Светлячка я повторил заученный ритуал, держа в руке лазуритовую заколку. В комнате зазвенели веселые колокольчики.
Баку забормотала, прежде чем я успел раскрыть рот. Она говорила быстро, настойчиво, ровно. Я не понимал ни слова. Речь была чуждой для меня, как будто без ударений. Я понял лишь, что Баку недовольна. Считала, пора кое-кому слезть с горшка и взяться за дело.
Она закончила говорить так же внезапно. Как ножом отрезала.
Колокольчики зазвенели грустно.
Смелая девочка. Всыпала перцу обитателям Башни.
– Что здесь происходит?
– Проснулась наконец?
– Отвечай на вопрос! – Глаза новой Взятой были налиты кровью.
Я забубнил какую-то чепуху, но на подмогу пришла Баку:
– Мы советовались с мамой о том, как с тобой поступить.
Колокольчики напомнили, что за нами наблюдают. Они звенели невесело, немелодично. Взятая почувствовала их гнев.
– Хорошо, поступайте как знаете. – Она отвернулась.
– Подожди, – сказал я. – Когда мы с Баку закончим здесь, будет совещание с командованием.
Девочка одновременно что-то тихо говорила в противоположном направлении. Я чувствовал, что ей отвечают, но ничего не слышал.
Взятая принялась ругаться, но колокольчики остановили ее. Звезды на юкате, неподвижные с тех пор, как она сошла с ковра, закружились. Если бы в комнате было светлее, увидел бы я движение татуировок на ее лице?
– Ладно. Дайте мне несколько минут, чтобы подготовиться.
Выглядела она мертвенно-бледной.
– Поскорее. Вопрос не терпит отлагательств.
Она зло посмотрела на меня, но кивнула:
– Мне нужно привести себя в порядок. Может, не будете мешать?
– Конечно. Не…
Баку перебила меня:
– Мы закончили. На сегодня.
Она сурово взглянула на Взятую, но не произнесла формулу, обрывающую связь с Башней.
Закрыв дверь спальни, я заметил Анко у миски. Кот подмигнул мне.
Мы со Светлячком уселись за стол. Непонятно где пропадавший Ненаглядный Шин теперь раскладывал пасьянс новыми блестящими картами. Когда успел вернуться? Очевидно, пока мы общались с колокольчиками. Заметив любопытный взгляд Светлячка, Шин выложил все карты на стол.
– Мама их прислала. С ней, – кивнул он на спальню.
Светлячок хищно улыбнулась.
– Ты рассказала ей о другом ковре, который видел Плюха?
– Да. Скоро узнаем, что с ним. Дела пошли не по плану. Нужно что-то менять.
Я не стал спрашивать, будучи уверен, что не получу прямого ответа.
– А эта женщина быстро пришла в себя, узнав, что мы говорим с Башней.
– Еще бы. – Баку посмотрела на Шина. – Ты где болтался, чурбан? Чем промышлял?
– Наблюдал. – Он хлопнул рукой по картам, которые упорно не желали складываться, как будто от этого они могли поменять свое положение.
Занимаясь важными делами, мальчик демонстрировал железное терпение, а вот в делах пустяковых всегда был вспыльчивым и неуравновешенным.
– Так кто же она такая? – спросил я, не ожидая ответа.
– Озорной Дождь, – ответила Баку.
– Тидэс Эльба, – одновременно с ней ответил Шин.
– Но не ваша мать?
– Нет.
– Тогда кто же?..
Тут Взятая появилась из спальни. За несколько минут ей удалось вернуть себе ослепительный облик годичной давности. Ее настроение тоже заметно улучшилось.
Может, дамочку из Башни подбодрили, пока она прихорашивалась?
– Если дело важное, то идем, – сказала она.
Шин принялся за новый пасьянс. Когда Взятая скрылась из виду, он достал миниатюрную пивную кружку с откидной крышкой и передал Светлячку. Та спрятала ее под рубашку.

Толпа в штабе не обрадовала Взятую. Впрочем, ее вообще ничего не радовало. Собрались все колдуны, кроме Молчуна. Вид у них был такой, будто они дерьма нажрались. Гоблин, Одноглазый, Третий и Канюк сторонились друг друга. Присутствовали также Леденец, Лейтенант и сержант Нвинн. Дохломух выглядел так, будто вернулся с того света и теперь, вдобавок к тысяче синяков и похмелью, мучится еще и поносом. Казалось, он готов кого-то убить – и скорее не сержанта Нвинн, а Взятую.
Капитан всем своим видом показывал, что он здесь царь и бог.
– Объяснись, – обратился он к Взятой.
– Что-что?
– Вы, девочки, совсем не дуры. Ты была известна как Тидэс Эльба, пока тебя не забрали в Башню. Потом другая версия тебя, Озорной Дождь, увезла туда еще четырех. С тех пор у нас собралось еще двадцать девять Тидэс Эльб разного возраста. Объяснись.
Эта Тидэс Эльба не была Озорным Дождем, хоть и пользовалась этим именем, и сама верила, что оно принадлежит ей. Головоломка внутри окутанной тайнами загадки. Другая Тидэс Эльба, столь непохожая по характеру, доброжелательная, знала все, что должна была знать Тидэс Эльба, до мелочей…
Старик считал, что эта Тидэс Эльба настоящая. Может, и так, но я сомневался. Та, которую мы отправили в Башню, была куда уверенней в себе.
Однако за полный год в Башне можно было переделать даже ее душу.
Эта, кем бы она ни была, оставалась Взятой. Только Взятым, десяти самым сильным колдунам мира, известно, как управлять летучими коврами.
Она ответила:
– По правде говоря, объяснений у меня нет. Я толком не знаю, зачем я здесь. Меня отправили, чтобы положить конец угрозе, исходящей от Портала Теней. Основная работа, предположительно, уже выполнена. Мне поручено завершить ее. Я должна была несколько месяцев провести здесь, занимаясь бумаготворчеством.
Тут она проглотила язык. В прямом смысле.
Колдуны как один выругались, но я почувствовал, что они ожидали чего-то подобного. Все принялись колдовать. Благословенная Баку взвыла и захлопала в ладоши.
Взятая замерла. Звезды на ее юкате бешено закружились, затем тоже остановились. Снова закружились и остановились. Так повторилось несколько раз. Было слишком сумрачно, чтобы понять, что происходит с татуировками.
Возникший из ниоткуда Ненаглядный Шин закатил Взятой пощечину, развернулся и исчез. Единственным доказательством его появления был прилепившийся к щеке женщины валет мечей.
Краем глаза я заметил, как Благословенная Баку засовывает под рубашку кружку.
Взятая застонала. Вскрикнула:
– Госпожа, они слишком сильны! Их слишком много! Они пожирают меня!
– Через пару недель нам станет еще хуже, – сказала сержант Нвинн.
Мне нечасто доводилось видеть, чтобы столько мужчин не знали, как поступить со стаей миловидных девиц. Однако они наверняка были уверены, что Башня церемониться не будет. Землерою пора приступать к работе, понадобится уйма ям.
Все это было нелепо. За многие века Отряд сталкивался с бесчисленными смертельными угрозами, но ни разу с такой, от которой стало бы совсем тошно и которая вдобавок была плодом наших собственных благих намерений.
– Господа, вы думаете то же, что и я? – спросил Капитан.
В ответ все лишь пожали плечами. Вслух высказалась только сержант Нвинн:
– Да. Дело хуже, чем нам казалось.
Взятая рыдала, прижав руку к щеке с картой.
– Она права. У девочек развивается коллективный разум, безотчетный и неуправляемый. Они не знают, что делать. Плачут по ночам, боясь того, чем это может обернуться.
Ее глаза подернулись пеленой. Лицо обмякло. Она вновь превратилась в марионетку в руках неизвестного кукловода, которой стала, как только сошла с ковра. Карта Шина не полностью освободила ее.
Дохломух – уж на что черствый – прорычал:
– Вот дерьмо! Хуже не придумаешь, черт побери! От Башни стоит ожидать только одного решения.
Лейтенант поднял руку. Выглядел он смущенно.
Догадавшись, я сказал за него:
– Капитан, помнишь ту неудачную шутку Лейтенанта? Насчет девочек?
– Помню.
– Это вариант, при котором не придется их убивать.
– Веселенький выбор: убить или изнасиловать.
– Сержант Нвинн как-то предложила разогнать их, чтобы не тянули друг из дружки силу. Это решит проблему на время, но рано или поздно они опять смогут собраться.
– Они обязательно станут искать друг дружку, – подтвердила Взятая. – Зная, что у них есть сестры, даже сейчас пытаются вести поиски.
– Сержант Нвинн чертовски бдительна, – отметил я. – Все девочки были тщательно осмотрены. – (В своих записях Нвинн ничего не скрывала.) – Не знаю, насколько это важно, но две из них уже не девственницы.
Нвинн не смутилась:
– Старшей шестнадцать. Она родила ребенка, который сейчас в том же храме. Другой четырнадцать. Она сделала неудачный выбор за считаные часы до того, как мы ее поймали. Впрочем, время покажет, был ли он на самом деле неудачным. Остальные не тронуты. О тех, которых мы не задержали, ничего не могу сказать. Быть может, девочка – Портал Теней – прямо сейчас развлекается где-нибудь с мужчиной, от которого родится новое воплощение Властелина.
Ситуация выглядела особенно глупой, потому что все девочки жили в храмах Оккупоа. Я повторил:
– Лейтенант предлагал обезопасить их, лишив девственности.
Все мужчины озабоченно навострили уши.
Взятая понемногу приходила в себя. Сделав несколько глубоких вдохов, она произнесла:
– Массовое изнасилование? Этого недостаточно. Чтобы навсегда закрыть Портал Теней, девочки должны от вас забеременеть. А против коллективного разума и это вряд ли поможет.
Дохломух проворчал:
– Ребята, придется нам отяжелить совесть толпой мертвых девчонок.
Все опешили. Никто бы гроша ломаного не поставил на то, что Дохломуху известно понятие «совесть».
Любой человек способен удивить.
Дохломух высказался открыто.
Взятая тоже оживилась и собралась с мыслями:
– Я одна из них, но вынуждена признать, что с точки зрения империи истребление может быть единственным выходом.
Все мы провели бо́льшую часть жизни, занимаясь суровой профессией. Были закалены в боях. По сравнению с остальными лекарь Костоправ чувствительный рохля. Но никто не сказал: «К черту! Зароем маленьких сучек!»
– Должен быть способ спасти детей, – произнес Канючий Зоб.
– Проблема не в том, чтобы их спасти, – ответил Старик. – А в том, чтобы спасти их и предотвратить то, чем они заняты, и то, ради чего созданы. Они могут погубить нас и саму империю.
– К тому же нам придется следить, чтобы никто из них не связался с мужчиной, способным открыть Портал Теней, – добавил я.
Взятой снова стало плохо. Она обратилась к сержанту Нвинн:
– Если выберете пять сильнейших, самых опасных девочек, мы с полковником Чодрозом отвезем их в Башню. До следующего лунного цикла сможем доставить туда две группы.
– Это наверняка нарушит их синхронизацию, – согласилась Нвинн.
– Но… – попытался возразить я.
Взятая вскинула палец, словно клинок:
– Их не убьют.
Я сдался. Она сама была одной из них.
– Значит, так и поступим. Если придется, забери их всех.
– Если придется. Если так пожелает она.
Не следует забывать, кто тут главный.
Услышав, что его снова завербовали в посыльные, Дохломух посерел. Как и все, кто побывал в Башне и вернулся, он не помнил, что там происходило, но был уверен, что прошел через сущий ад.
– Мне жутко от одной мысли о возвращении туда, но другого выхода нет. С прежней партией обходились хорошо.
Откуда он это знает?
Капитан взглянул на меня, желая услышать мое мнение. Я лишь развел руками:
– Со мной тоже. Разве что мозги все выкрутили, насколько я могу вспомнить.
– Я тут прикинул, – сказал Лейтенант. – У нас двадцать девять девочек, пятнадцать – несовершеннолетние. Достаточно избавиться от десяти, и мы спасены. – Он спохватился: – Черт, вы и без меня это сосчитали!
– Мы найдем новых, – ответил я. – Вероятно, много. Считать не пересчитать.
Впервые за вечер голос подал Гоблин:
– Согласен. Перед совещанием ко мне прилетел голубь от Молчуна. Они с Эльмо еще девять вчера изловили. Положили кучу мятежников. Говорят, напали на новый след воскресителей.
Старик проворчал:
– Раньше сказать не мог?
– Капитан, где время найти, когда такое творится? Раньше возможности не было. Ты все о девичьих месячных беспокоишься, вместо того чтобы… Вот, теперь ты знаешь.
Старик грозно нахмурился:
– Нам бы еще ковров… Что у тебя, Костоправ?
– Плюха заметил второй ковер. Нужно выяснить, чей он. – Я взглянул на Взятую. – Тебе что-нибудь известно?
Она ничего не знала. Ее прибытие держалось в тайне от посторонних. Значит, связи не было.
Я радовался, что сообщил о таинственном ковре в Башню. Госпожа мигом решит эту загадку.
– У меня есть захваченные у воскресителей документы на учителле, – резко сменил тему я. – Их нужно переправить в Башню.
– Сколько весят? – спросила Взятая. – Много мне не увезти.
Я вспомнил гору барахла, которую она доставила:
– Ковер и не такое поднимал.
Мой вызывающий ответ привлек всеобщее внимание. Половина присутствующих не знала, что перед ними не перекрашенная Озорной Дождь.
Капитан пресек болтовню:
– Всем заткнуться. Гоблин, расскажи, что еще передал Молчун.
Пять минут спустя Дохломуху и Взятой было велено разыскать Эльмо и взглянуть на то, что ему удалось обнаружить. Канюк со взводом отправился в качестве подкрепления. Похоже было, что Эльмо с Молчуном попали в беду.

Я поступил умно и отправился на личном транспорте. Со мной была миниатюрная кружка Светлячка, которую та засунула под рубашку, и несколько карт – Шин рассовал их по карманам, пока мы доставали летучий ковер. Кружка холодила грудь. Единственной картой, которую я успел разглядеть, был Повешенный. Карта напомнила о Висельнике, старом Взятом, что был едва ли не хуже Хромого.
Полет вышел слишком коротким, чтобы проверить остальные карты. Вместо этого я размышлял, зачем они вообще нужны и почему Шин раскладывал их втайне от окружающих.
Мы летели на восток с такой скоростью, что мои кудри готовы были вырваться с корнем. Вдруг…
– Черт побери! Чувствуете перемену?
Пролетев двадцать миль из запланированных тридцати пяти, мы словно пересекли границу. Вырвались из-под влияния пленных девочек. Я готов был воспеть хвалу луне.
Одновременно Дохломух стал прежним кислорожим занудой. Но и он широко улыбнулся, когда Взятая превратилась в прошлогоднюю Тидэс Эльбу.
– Мы вне их досягаемости, – произнес я.
Взятая ответила:
– Да. Если бы меня с вами не было, вы бы почувствовали перемену гораздо раньше. Что ж, полковник, пока мы свободны, надо бы подготовиться к тому, что нас ждет, когда мы вернемся за грузом.
– Я отказываюсь! – прорычал Дохломух.
Я не понял, что он имел в виду. Да и черт с ним. Девичья толпа над нами не властна. Зная это, можно будет лучше сопротивляться.
Взятая разительно переменилась. Стала похожа на прежнюю Озорной Дождь. Как же ее подавляли все эти младшие сестры!

До полнолуния оставалось два дня. Сегодня луна была высокой и яркой. Даже в гуще леса я видел достаточно хорошо.
– Что случилось? – спросил я Эльмо.
Дохломух со Взятой предоставили все разговоры мне, и я задавал вопросы, не отрываясь от помощи раненым в недавней стычке. Нападавшие разбежались при нашем появлении.
– Я вовремя не открыл теневой горшок. Теперь открыл их все и больше такой ошибки не повторю.
– Будем надеяться, эти уроды снова пойдут в атаку. Впрочем, я не об этом. Что здесь вообще происходит? – Я обвел рукой окрестности. – Это база воскресителей?
Мне были видны лишь деревья.
– Посмотри вон туда, прямо на запад, и, может, заметишь возвышение наподобие кургана.
Я ничего такого не заметил.
– Идем, покажу.
Я спросил Взятую, указывая на раненых:
– Можешь быстро отвезти ребят в лагерь?
– Я туда больше не вернусь.
Дохломух еще недавно сам делал подобные заявления, но с тех пор изменил мнение:
– Вернешься. Мы все вернемся. Это наша обязанность.
Скривившись, Взятая ответила:
– Ты прав. Вот только одна я не полечу. Не выдержу психической атаки.
– Хорошо. Но сперва нужно осмотреться здесь. Воскресители умеют прятать очевидное за хитрыми иллюзиями.
Нам открывались все новые черты личности Дохломуха. Он был предельно дипломатичен, намекая, что Эльмо мог что-то упустить. Неужели в Башне сделали из него нормального человека?
Молчун, которого мы до сих пор не видели, не обрадовался бы тому, что его работу перепроверяют.
«Курган» оказался шести футов высотой в самой низкой части и четырнадцати – в высокой. Даже при яркой луне его непросто было различить. На окружающей полянке вместо привычного старого бурелома торчали молодые дубки. Никаких кустов, только примятая трава, на которой лежали тела. Сюда переместился бой после нашего прибытия. Одинокий выживший из последних сил полз в укрытие.
– Нужен нам он? – спросил я.
– Если заговорит, окажи ему помощь, как и нашим солдатам, – ответила Взятая.
Завтра Старик устроит мне выволочку. Мне бы ранеными заниматься, а я все вынюхиваю.
Придется самому лететь назад.
– Сюда, – позвал Эльмо.
Он отвел меня к зарослям ежевики.
– Что здесь?
– Вход в холм фей.
– Простая иллюзия, но при таком освещении весьма эффективная, – пояснил Дохломух.
– Если приглядеться, увидишь красную нить, – сказал Эльмо. – Дотронься до нее – и пройдешь сквозь настоящие кусты.
Я пристроился за Дохломухом, Эльмо – за мной. Взятая осталась с раненым врагом, чтобы выяснить, будет ли от него толк.
Нить привела нас к крутой каменной лестнице. Ежевичные заросли – не лучшее место для блуждания ночью. Пусть по большей части они были иллюзорными, я все равно достаточно искололся.
– Шипы не ядовиты, – успокоил меня Дохломух.
– Хоть что-то радует, – буркнул я.
Пройдя восемь ступенек, я почувствовал дуновение. Под землей чрезвычайно важно иметь хорошую циркуляцию воздуха.
– Тут должны быть другие выходы.
– Ищем, – бросил Эльмо.
Лестница закончилась через шесть ступенек. Мы раздвинули почти новые тканевые занавески и очутились в большом зале. Сразу стало понятно, откуда тут ветер.
В зале горели сотни свечей и фонарей.
Пол был наклонным, из серых каменных плит восьми футов шириной. Потолок обшит металлом, а тот покрыт копотью.
– Похоже не на тайную базу, а на святилище.
Впереди на пару футов над полом возвышался помост. На нем было установлено нечто вроде амвона. Вероятно, оттуда произносились речи или проповеди.
Из-за уклона нагретый воздух уходил вверх. Чтобы обнаружить другие выходы, Эльмо мог напустить сюда дыма и посмотреть снаружи, откуда он будет выходить.
Я бы поставил трибуну пониже, чтобы большим шишкам легче дышалось.
Теперь я знал, чем занимался Молчун. Он с двумя солдатами разбирал трибуну по доскам. На нас едва обратил внимание, однако подал сигнал быть осторожными.
– Неплохо для дыры в земле, – заметил я.
Здесь все было сооружено из дорогих материалов, а на украшения потрачено целое состояние.
– Молчун говорит, постройка достаточно новая, – сказал Эльмо. – Появилась уже после воскрешения Госпожи.
Я попробовал подсчитать, сколько лет назад это было, но не справился.
– Далековато от Курганья. – (Восточную стену покрывала уродливая мозаика.) – Последнее, что завоевал Властелин, прежде чем Белая Роза все у него отобрала.
У западной стены был склад. От пола до потолка высились разномастные шкафы. Все ящики, все дверцы были выкрашены в разные цвета. Пока ребята Эльмо с этим не разобрались, зрелище было впечатляющее. Вероятно, здесь и нашлись документы. И вне всякого сомнения, любые мало-мальские ценности, что были обнаружены, исчезли без следа.
– Молчун, на сцене ловушки, – предупредил Дохломух.
Молчун махнул рукой с выставленными двумя пальцами. Эльмо перевел:
– Он в курсе. Две ловушки, одна за другой. Когда мы пришли сюда впервые, их не было. Теперь он выясняет, как они устроены.
– Хорошо. Приятно знать, что он не пустозвон.
Удивительно. Очередное умное замечание от Шоре Чодроза.
– Раз-два, взяли! – Один из помощников Молчуна осторожно поднял доску в три фута длиной и восемь дюймов шириной. И вдруг выпалил: – Твою же мать!
Бросив доску, он едва не прыгнул в раскрывшуюся дыру, но Молчун с другим солдатом помешали. Молчун развернул его и посмотрел в глаза. Солдат забыл, что они обезвреживали ловушку.
– Не иначе там золото, – предположил Дохломух.
И оказался прав. Под настилом оказалось пятнадцать золотых монет, мелкие, но все равно дороже того, что простой человек мог заработать за несколько лет. Перед жаждой наживы мало кто устоит.
Дохломух продолжил:
– Вторая ловушка – за золотой приманкой. Почти незаметна. – Он указал на Молчуна. – Этот колдун чрезвычайно талантлив, раз догадался о ее существовании.
– Талантлив, только всячески это скрывает, – пошутил я.
К нам присоединилась Взятая и помогла глазеть на золото.
– Сержант Эльмо, – сказала она, – говорят, ты поймал здесь девять моих сестер.
Она произвела над золотом несколько пассов, поразив Молчуна и Дохломуха. Молчун несколько секунд простоял с отвисшей челюстью.
– Теперь можете взять золото, – сказал Дохломух солдатам. – Только медленно, и сразу остановитесь, если услышите чью-то команду. – Он задумался. – Создатель этих ловушек мог и третью поставить.
Солдаты разрывались между страхом и алчностью, да и мы тоже.
Монет было достаточно, чтобы каждый мог взять по паре штук. Дохломух косвенно намекнул на это, сказав:
– Нам точно известно, сколько здесь денег.
Взятую блестящие штучки не интересовали.
– Сержант, где девочки? Я не чувствую их присутствия. Как ты их обнаружил?
Я отвлекся от золота и прислушался к сбивчивому рассказу Эльмо. Как и монеты, девочки были приманкой. Группу Эльмо поджидала засада, но к тому моменту он уже расставил теневые горшки, и план врага провалился.
Дохломух и Взятая недоумевали, что еще за теневые горшки.
Правой рукой я нащупал маленькую кружку Светлячка.
В последнее время кругом творилось много необъяснимого. Темные воды поднимались все выше.
Я спросил:
– Значит, их было девять?
– Уже тринадцать. С теми, кто напал на нас сегодня, было еще четыре.
– Тринадцать?!
– Да. Младшей – пять, старшей – около шестнадцати. Большинство половозрелые. Одна беременная.
– Какие умные слова ты знаешь. – Я повернулся к Взятой, скрывая страх, вызванный словами Эльмо. – Может, не повезем их в Алоэ? Оставим здесь?
Только беременную нельзя было оставлять. Ее при первой же возможности следовало переправить в Башню. Однако… вряд ли воскресители стали бы рисковать Порталами Теней. Они были на грани отчаяния, поэтому наверняка спрятали бы ее понадежнее, если бы она несла в себе будущее воплощение их повелителя. Или нет?
Скорее всего. Но от безысходности они могли натворить глупостей. А может, были настолько уверены в успехе, что не оценили степень риска.
Если эта беременная девушка действительно Портал Теней, нас ждут веселые деньки. И без того самоубийственные атаки наших врагов станут совсем безумными, пусть и нападать уже почти некому.
– Иначе никак. Раз мы решили избавиться от наиболее опасных девочек, пока не случилось катастрофы, нельзя привозить к ним новых. – И Взятая принялась дальше пытать Эльмо насчет беременной.
Взятая сама доставляла нам немало проблем, но к своим сестрам снисхождения не испытывала. Когда она вышла из-под психического давления, нам многое стало понятно о ее характере.
Молчун с помощью Дохломуха осторожно изучал созданную безумцами вторую ловушку.
Я сказал Взятой:
– Скоро прибудет Канюк с тридцатью бойцами. Они с Молчуном могут подержать девочек здесь, пока цикл не пройдет. К тому времени самых опасных мы увезем, а Госпожа наверняка определится, что делать с остальными.
– В чем дело? Ты вздрогнул.
– Ничего, просто…
Нет, не просто. Что-то произошло. Не раздумывая, я выкрикнул:
– Молчун! Дохломух! Замрите!
В три шага я подскочил к ним, на ходу доставая карты Шина. Выхватив одну, метнул ее в дыру в полу. Карта, будто кинжал, воткнулась рядом с двумя неподобранными золотыми монетами.
Все разинули рты. Было бы у меня зеркало, я бы увидел, что и сам разинул рот. Что я сейчас сделал?
Казалось, из зала вышел весь воздух. Я думал, меня вот-вот разорвет. В ушах звенело. Глаза как будто выковыривали иголками. Вдруг все перевернулось. Я почувствовал, что сжимаюсь до размеров желудя.
Раздался голос Взятой:
– Опасно, но не смертельно. Заклинание рассеялось по широкой площади. Сударь, – указала она на Молчуна, – вам с полковником Чодрозом придется подняться со мной на поверхность. Враги перейдут в наступление, полагая, что мы погибли.
Все были в недоумении.
– Откуда ты знаешь? – спросил Эльмо.
– Шевелитесь! – рявкнула Взятая. – Без нас всех солдат перебьют!
– Но мы открыли горшки, – напомнил Эльмо.
Молчун пихнул его локтем. Эта Взятая ничего не знает о сосудах Шина. Пускай так и остается. А вот враг каким-то образом узнал. Заклинание, вложенное в мощнейшую вторую ловушку, разнесло на черепки всю посуду в зоне досягаемости. Готовилась кровавая баня, и пропарить в ней намеревались наших ребят.
Я смог предотвратить самое страшное с помощью карты. Взятая и Дохломух остались целы и с помощью также целого и всерьез разозленного Молчуна готовы были дать врагу отпор.
Один солдат воскликнул:
– А как же?!.
– Остаешься за главного! – рявкнул Эльмо. – Но учти, что все здесь помнят, сколько было монет!
– Вздумаете сочинять что-нибудь про волшебное исчезающее золото – и ваши имена отправятся в Анналы с пометкой «переданы Землерою», – добавил я.
Взятая потянула меня за руку, крикнув:
– Идем!
– Озорной Дождь была куда вежливее. Она мне больше нравилась.
– Я и есть Озорной Дождь. Буду вежливой, когда обстоятельства позволят… Если только всякие мужланы не станут лапать меня без спросу.
– Я мог бы извиниться, но это будет лицемерно. Ты столь удивительная женщина, что я навсегда сохраню в памяти то чудесное мгновение.
Храните меня боги! Кажется, я подписал себе смертный приговор. Старина Костоправ никогда не сказал бы такого женщине, особенно той, что способна превратить его в жабу-евнуха. Образно выражаясь.
Она дала мне подзатыльник:
– Шевели задницей. Пожалуй, придется взять в Башню на одну девочку меньше, чтобы дать тебе возможность пообжиматься с Озорным Дождем, которая тебе больше нравится.
Я поднимался по ступенькам, всерьез сбитый с толку. Сегодняшняя Взятая ничуть не напоминала ту размазню, какой она была в лагере.
Выбравшись из ежевичных кустов, я очутился в сущем аду.

Лес был объят пламенем. Творилось нечто неописуемое. Я не мог гарантировать, что наша сторона одержит верх. Кем бы ни был враг, он имел в своем распоряжении множество слабых, но толковых и целеустремленных колдунов.
Я запаниковал. Казалось, наступил конец света.
Я открыл кружку, которую дала мне Светлячок.
Что случилось потом, уже не увидел.

Я летел в Алоэ на ковре вместе с ранеными. Голова гудела, как с похмелья. Тидэс Эльба выглядела непоколебимее горы. После того как я открыл кружку, мятежников и воскресителей в этой провинции можно было не опасаться.
Они устроили хитрую ловушку, чтобы понемногу истощить наши силы, но непредвиденные обстоятельства изменили ход игры, и теперь от врагов почти ничего не осталось.
Когда прибыл Канюк, его сразу же поставили в известность, что, помимо охраны двенадцати девочек, его взводу поручается рытье глубоких ям, чтобы запах разложения не сделал окружающий лес непригодным для жилья.
Несмотря на успех операции, некоторые солдаты остались недовольны. Кто-то проболтался о найденном под трибуной золоте.
Я посоветовал Эльмо выплеснуть недовольство, сровняв зал мятежников с землей. После можно будет заявить, что те продолжали возвращаться, потому что оставили там какие-то ценности.
Ценности действительно существовали, но спрятаны они были на виду: дюжина девочек плюс одна, которую мы увезли с собой на ковре.
Большинство были уже зрелыми. Молчуну, Эльмо и Канюку предстояла нелегкая работенка по их охране.
У молодых солдат напрочь отсутствовал страх перед возможными последствиями.

В Башню меня не утащили. Это даже не обсуждалось. Ковер Взятой и без того был перегружен. Документы воскресителей, четыре девушки, выбранные сержантом Нвинн, пятая, беременная, и мрачный Дохломух, которому предстояло держать их всех в узде, пока Взятая управляет ковром. Оба они позеленели еще до вылета.
После возвращения за «психический занавес» у Взятой от суровости снова не осталось и следа. В ней пробудилась жалость к сестрам вкупе с лютой ненавистью к тем, кто создал ее и все эти копии, словно они не живые люди, а инструменты.
Никому не хочется быть бездушной вещью. Сестры сестрами, шлюхи шлюхами, но даже я понимал, что ни одной женщине не приятно, если в ней видят лишь щелку для утех.

Я ужинал с детьми. Гурдлиф Баюн не составил нам компанию. Ненаглядный Шин попросил:
– Верни, пожалуйста, карты.
Ворча, я протянул ему все, что осталось.
– Только одной обошелся? Ловко!
– Ты здоров? – спросил я.
Мальчик был бледен и выглядел усталым, хотя на его аппетите это не сказывалось. Даже Светлячок за ним не поспевала. Так и служанкам ничего не перепадет.
– Тяжелая ночка выдалась. Почти не спал.
Я догадался, что не обошлось без разбитых горшков.
– К счастью, я смог найти путь назад. – Шин взглянул на Баку с неподдельной благодарностью.
Значит, я был прав, хоть и не слышал ничего о лютых детях, кромсавших прошлой ночью наших врагов.
Судя по всему, нам крупно повезло, когда я открыл кружку Баку. Впрочем, я не сомневался, что даже без нее Молчун, Дохломух и Взятая рано или поздно справились бы.
Я не стал донимать детей расспросами. Даже если бы они ответили, не уверен, что ответы мне бы понравились.
Я заметил, что Светлячок то и дело посмеивается над братом.
Если собрать воедино подсказки, на их основе можно выстроить версию происшедшего. Ненаглядный Шин – тот, что скрывался за иллюзорным мальчиком, – использует теневые горшки, чтобы перемещаться с их помощью в любое место. Благословенная Баку и Анко тоже это умеют. Когда горшки разбились, Шин застрял в тенях и не смог выбраться, пока я не открыл кружку. Она не разбилась, потому что была не глиняной, а вырезанной из мыльного камня – возможно, тем же мастером, что изготовил и переговорные заколки из лазурита.
Ненаглядный Шин ответил на вопрос, который даже не пришел мне в голову:
– Со взводом Канючьего Зоба – два теневых сосуда. Они прибудут на место до заката. Колдуны, что разбили горшки, не выжили. Надеюсь, их планы погибли вместе с ними.
Мальчик понял непреложный закон войны: на какие бы ухищрения ты ни пускался, враг придумает контрмеры прежде, чем ты будешь к этому готов.
Пока я не открыл кружку, мы несли серьезные потери. В группе Эльмо многие пострадали, несколько солдат погибли. Когда Землерой закончит работу, я внесу их имена в книгу павших.
Я опасался, что заклинание-горшкобой пережило своих изобретателей. Выжившие есть всегда. Это факт. Один из таких уцелевших врагов ведет сейчас наш разведывательный взвод, хотя считается, что жесточайшую битву всех времен на той стороне не пережил никто.
Тем не менее мятежники и вправду были почти истреблены. Разведчики утверждали это единогласно. Местные радовались не меньше нашего.
Я подозревал, что в штабе восточной армии радости куда меньше. Или это все мои досужие домыслы? Они ведь ничего не сделали… Черт! Подождите-ка! Пускай сейчас они на стороне Отряда, но Дохломух и Канючий Зоб служат живым подтверждением тому, что Шепот желала нам зла.
В Чарах об этом тоже наверняка знают, ведь Дохломух побывал там и наверняка предстал перед Оком.
Теперь ночь – наша верная подруга. Но она по-прежнему таит множество сюрпризов.

22. Однажды: Папины дочки

Папа был неразговорчив и уклончив, но Бетдек не отставала. Она даже позволяла себе некоторое позерство.
– Папа, у тебя было два приступа за день! – (Не будем отмечать, что ни прежде, ни после этих приступов не случалось. Пока.) – А если бы тебе не стало лучше? Что сталось бы со мной и Лаиссой?
Из его ответа можно было сделать вывод, что об этом он не задумывался.
Чем больше времени она проводила с Папой, тем удивительнее казалось смешение его личностей: в одном теле уживались не просто два разных человека, а два человека, каждый из которых был одновременно и гением, и дураком.
Стремление Папы победить смерть походило в большей степени на разгадывание головоломки, чем на поиск укромного местечка, в котором он сам мог бы спрятаться от смерти. В реальном мире единственной его привязанностью была Лаисса. И Котенок отчасти. Но Лаиссой он был одержим. Одно упоминание ее имени заставляло его сосредоточиться.
– Ладно, милая. Сдаюсь! Почему ты так сердишься?
– Я уже пятый раз повторяю. Мы в сотнях миль от ближайшей живой души – что, вероятно, хорошо для Лаиссы – и в двух тысячах от людей, способных понять нас, если мы попросим помощи. – Выпалив это скороговоркой, она перевела дух, чтобы продолжить: – Старый урод нас здесь не достанет, но в случае серьезной опасности мы все можем погибнуть.
Она заметила, что здравомыслящая половина некроманта понемногу берет верх. Когда это происходило, взгляд Папы становился лукавым. Сам он не понимал, что выдает себя, ведь почти не общался с людьми.
– Хватит валять дурака, – сказала Бетдек. – Наше положение не изменить. Мы застряли здесь, и от этого лекарства не найти, как бы нам с Лаиссой ни хотелось. Нет нужды притворяться и хранить от нас секреты. Нам нужно прийти к соглашению.
Хитрый лис спрятался в нору:
– Я же сказал, что сдаюсь.
– Хорошо. Сдвинулись с мертвой точки. Так зачем мы отправились сюда? Не только же ради того, чтобы укрыться от Властелина. Почему именно сюда? – Она подозревала, что, несмотря на удаленность от Сумрака, Папа знал об этом месте задолго до того, как они прибыли.
– Потому что до этой глуши Владычество доберется разве что через несколько десятилетий. За это время я смогу решить проблему Лаиссы.
Несколько десятилетий? Он не забыл, что смертен?
– Не самый удачный ответ, Папа.
Но прямо сейчас он верил в то, о чем говорил.
Чем он занимался все те годы, прежде чем нашел и вернул к жизни Лаиссу?
Бетдек думала, что знает ответ. И от этого ее тошнило.
Лаисса была не первой. Он уже намекал на это, говоря, что не хочет потерять еще одну дочь. Но до Лаиссы он не подбирался так близко к успеху. Вне всякого сомнения, когда некромант полностью был Папой, он искренне любил Лаиссу.
Иногда чересчур любил. Бетдек замечала, что порой ему хотелось быть чем-то больше, чем Папой.
Но он сдерживался. Почему? Потому что Лаисса не сопротивлялась бы? Она выполняла все, чего хотел от нее Папа. Он, со своей стороны, тоже вряд ли получил бы психологическую травму.
Бетдек это не нравилось. Она не знала почему. Даже будь Лаисса по-настоящему живой, Бетдек не стала бы возражать. Ей было бы все равно. Они с Доротеей Сеньяк – заклятые враги. Но теперь… Что будет с Лаиссой, если Папа ей попользуется? Она почти безмозглый живой труп. Зачем беспокоиться?
Бетдек размышляла об этом часами.
Кажется, она становилась по-своему одержима.

Изначально сооруженный наспех из дерева, их новый дом, эта крепость на скале, постоянно достраивался. Бетдек больше не скрывала свои колдовские умения. С помощью магии любая работа выполнялась легче. С тех пор как они поселились здесь, некромант сосредоточился на исследованиях, но ежедневно выделял время на укрепление жилища – в первую очередь на его переделку из деревянного в каменное.
Очевидно, он решил остаться здесь надолго.
Криденс Сеньяк, звавшая себя Бетдек, так привыкла к роли Котенка, что порой забывала о том, кем была, прежде чем стала Папиной дочкой. Почти все время она обтесывала каменные блоки для крепости. Когда требовалось, выполняла Папины поручения. Иногда помогала и Лаиссе, но это ее угнетало. Она не видела способа одолеть чудовище, пожиравшее ее сестру. Когда же Папа отправлялся во внешний мир, чтобы привезти то, чего они не могли добыть на месте, она вела хозяйство.
Бетдек мастерски орудовала инструментами. Изучала некромантию и сопутствующие науки. Научилась земледелию и животноводству. Папа привез цыплят, гусей, поросят, овец и коз, а также несколько собак для охраны. Нужно было забивать животных, заготавливать мясо, снимать и выделывать шкуры – тяжелая и грязная работа, которой Папа владел в совершенстве, что намекало на его сельское происхождение.
Папа не рассказывал о своем прошлом. Даже имени своего так и не назвал. Впрочем, ни один колдун ни за что не раскроет истинного имени, и Папу вполне устраивало, когда его звали Папой.
Котенок всегда с нетерпением дожидалась Папиных поездок. В его отсутствие можно было расслабиться и снизить бдительность. Можно было покопаться в лаборатории. Но больше всего она ждала подарков и угощений, которые он непременно привозил. Особенно любила свежие фрукты.
Ей не приходилось сидеть сложа руки. Казалось, не успела она и глазом моргнуть, как они отметили уже шестое возрождение Лаиссы с тех пор, как поселились здесь. Бетдек не сразу сообразила, что ее восемнадцатый день рождения уже миновал. Останься она в Сумраке, ее бы уже выдали замуж за какого-нибудь старого извращенца, чтобы упрочить влияние клана Сеньяк. Если бы только она сама не отказалась, как старшие сестры, вынудив родителей пойти на крайние меры.
Эти крайние меры обычно бывали весьма суровыми. Но Сайлит и Ардат, сами не лыком шиты, готовы были дать родителям отпор, если видели в том выгоду.
Так или иначе, одна из них все же вышла замуж.
Два года. Сейчас Бетдек почти не помышляла о побеге, о возвращении в привычный мир, где правила Тьма.
В том мире, наверное, для нее уже нет места. Он мог сильно измениться. Но теперь у Бетдек есть навыки и знания, чтобы выжить, решись она на побег.
Однако знаний, чтобы спасти сестру, у нее нет и, вероятно, не будет.

– Папа, мы здесь уже больше двух лет.
– Да, скоро будет три. – В его голосе слышались толика грусти, толика досады и сильное отчаяние. – Я так и не разгадал загадку.
По его щеке скатилась слеза. Сейчас он всецело был Папой. Почти здравомыслящий некромант не появлялся вот уже почти два года, и Котенок надеялась, что он исчез навсегда.
Она понимала, что зря надеется.
Правильные эмоциональные стимулы мгновенно вернут его, равно как другие способны спровоцировать очередной Папин приступ.

В те редкие моменты, когда Бетдек вспоминала, что она не Папина дочь, она всерьез думала о побеге.
План Бетдек составила еще до того, как закончилось строительство деревянной крепости. Замыслу мешало одно: она не знала, как забрать с собой Лаиссу и не дать ей умереть в течение нескольких месяцев.
Бетдек не хотела бросать сестру, которую вовсе не любила до того, как ее выбросили в сточную канаву.
– Папа, ты часто повторяешь, что цель близка, но я тебе не верю. Мне кажется, ты так сильно хочешь добиться успеха, что обманываешь сам себя.
– Котенок, я открыт к предложениям. Если видишь, что я что-то упускаю, скажи.
– Этого я не утверждаю. Просто чувствую, что остались вещи, которых ты не знаешь.
– Например? – Нотка лукавства в голосе.
Перед Бетдек стоял трудный выбор. Ей не хотелось открывать свой главный секрет, но если его открыть, то можно преодолеть финальное препятствие на пути к спасению Лаиссы. И вскоре сестра достаточно окрепнет для побега.
– Папа, я одна из людей, которым было даровано Благословение.
Папа опешил. К такому повороту он не был готов. Это откровение наверняка вышибло его из зоны комфорта.
Он дрожал. Таращился пустыми глазами. Внутри у него все бурлило. Бетдек испугалась, что начнется приступ, которого не случалось уже больше года.
Но тут серьезный некромант взял верх:
– Теперь понятно, почему ты не взрослеешь и почему с самого начала выглядела моложе названного тобой возраста.
Он замолчал на минуту. Затем вернулся Папа:
– Котенок, это может нам помочь, если ты вспомнишь, как все было.
– Я все время находилась в сознании.
Ни одна из личностей Папы не интересовалась, кем настолько важным она была, чтобы получить такой редкий дар. Не спрашивали они и о том, почему Бетдек до сих пор это скрывала. Ими двигал лишь шкурный интерес, желание воспроизвести во всех подробностях тот ритуал, когда Властелин под надзором – или при соучастии – отца и матери Бетдек в течение шести часов наделял ее жизнью, оборвать которую способен лишь чудовищный несчастный случай.
Благословение дарует вечную молодость. Проживший век физически становится старше лишь на год.
Целеустремленный некромант все чаще выбирался на свет, бросая по сторонам хитрые взгляды.
Его замыслы могли не совпадать с планами Папы.

Следующие несколько дней Котенок почти не отходила от Папы, рассказывая ему о Благословении и почти не занимаясь домашними делами. Она сообщила все подробности ритуала, о которых помнила. Ее память была не абсолютной, но весьма хорошей. Порой Папа не мог скрыть волнения. Он был уверен, что они на верном пути.
– Я не сомневаюсь, что понял процесс и сумею его повторить. Конечно же, Лаиссе это поможет. Главное, все сделать правильно. Тогда ей не понадобятся дальнейшие процедуры.
– Было бы здорово.
– Но кое-чего не хватает. Если позволишь… – Папа двадцать минут объяснял, что намерен подвергнуть ее гипнозу, чтобы полностью восстановить те часы, когда она стала бессмертной.
Котенок ничего не сказала о том, что Благословение в тот же вечер получила и девочка по имени Доротея Сеньяк, которую чудовищный несчастный случай подстерег уже через год.
Ей и в голову не пришло, что Благословение могло влиять на нынешнее состояние Лаиссы.
Даже после долгих убеждений Бетдек опасалась довериться Папе и согласиться на гипноз.

23. Давным-давно в далеких землях: Новая надежда для мертвых

Котенок проснулась от голода и жажды. Она не понимала, в чем причина. Должно быть, гипноз продлился дольше, чем обещал Папа. Несколько дней, не меньше.
Она лежала лицом вверх на столе в Папиной лаборатории. Чувствовала, как ее трогают в местах, где нельзя трогать. Не успела она возмутиться, как перед глазами возник Папа с большим железным тазом и мокрыми тряпками в руках.
Значит, он ее мыл. Она так долго пробыла без сознания, что обделалась.
Судя по ощущениям, над ней не надругались.
Она открыла рот.
Папа просиял:
– Наконец-то ты очнулась! Я уже было испугался, что мы… – Он запнулся, накинул на нее простыню, отвернулся и начал что-то напевать.
Котенок с большим трудом повернула голову.
Теперь Папа мыл Лаиссу. Та лежала на другом столе, в четырех футах от Котенка, и то ли спала, то ли была без сознания.
– Папа, у меня сильно голова болит.
– Дам тебе что-нибудь, как только разберусь с твоей сестрой.
Котенку не нравилось, как Папа разглядывал голую Лаиссу, а еще меньше нравилось, как он к ней прикасался, пусть и не делая при этом ничего противозаконного или аморального. Но все равно это выглядело жутко.

– Котенок, я почти не сомневаюсь, что у нас получилось! Перевал пройден! Лаисса не очнется еще пару дней, но я уверен, что она будет как новенькая.
Котенок уже пришла в себя, и теперь она понемногу занималась хозяйством. Без сознания она провела четыре дня. Папа сказал, что пробовал поить ее и кормить супом, но без особого успеха. Так же и с Лаиссой. У Котенка куда лучше получилось влить в сестру воду и бульон.
Когда Котенок очнулась, у нее болело все тело, а на животе появились мелкие ранки, природу которых Папа не объяснил. У Лаиссы были такие же. У Котенка возникли подозрения, но, судя по всему, никакими извращениями здесь и не пахло. Впрочем, ей беспокоиться было не о чем. Папины фантазии возбуждала только Лаисса.
Она спросила:
– Если ей станет лучше, она начнет вспоминать прошлое?
Она понимала, что об этом не стоит волноваться. Папа и сам мог бы узнать, кто они такие, если бы внимательнее наблюдал за ними в поездках во Владычество. Пропавшие сестры Сеньяк наверняка были популярной темой для разговоров.
– Сомневаюсь. Она точно не вспомнит ничего, что было до болезни. Я сам-то бо́льшую часть своей жизни не помню, но при этом прекрасно лажу с моими девочками.
– Папа, ты опять меня пугаешь.

Лаисса медленно шла на поправку. Воспоминания Доротеи к ней не вернулись; она помнила лишь ту часть жизни, когда была Лаиссой. Со временем стала подвижнее, общительнее, отзывчивее. А главное, она стала говорить. Не много, с трудом, но развернутыми фразами и с интересом к окружающему миру. Трудясь плечом к плечу, они с Котенком сблизились. Когда Папа прогонял Лаиссу, она непременно увязывалась за сестрой. Могла часами сидеть с Папой в лаборатории, но тот успевал куда больше, если его не отвлекали.
Здоровье Лаиссы шло на поправку. Она становилась сообразительнее и к зиме могла уже не только следить за беседой, но и полноценно в ней участвовать. И ей больше не нужны были «процедуры».
Возможно, она не окончательно исцелилась от смерти, но все больше наполнялась жизнью.
Папа был в восторге.
Бетдек тоже. Она предвкушала, как летом этот спектакль закончится.
Оставалось протянуть всего несколько месяцев. Она уже приготовила вещи для побега. Когда Папа отправится на запад, сестры смогут собраться за полчаса. У них будет не меньше четырех дней форы, а то и неделя.
Но планы Бетдек рухнули.

– Котенок, нам нужно поговорить.
С виду Папа был сдержан, но за маской невозмутимости читался глубокий страх. Случилось что-то плохое.
– Конечно, Папа. В чем дело?
Причина была не в ней и не во внешней угрозе. Папа вот уже месяц никуда не летал. С Лаиссой тоже ничего не могло произойти. Никогда еще с того дня, как перестала быть Доротеей, она не чувствовала себя так хорошо. Даже пошутила за завтраком, чего с Доротеей Сеньяк ни разу не бывало.
Но дело было все-таки в Лаиссе. И этого Бетдек никак не ожидала.
– Лаисса беременна, – сказал Папа.
– А? – Долгая пауза. – Что?! – Еще одна пауза, удивленное мычание, затем: – Нет! Не может быть! Это исключено! – Снова молчание, затем: – Папа, что ты наделал? Когда? Нет, я не верю. Она ведь даже…
Лаисса мертва. У мертвецов не бывает месячных и тому подобного. Они не могут забеременеть.
– Котенок, еще неделю назад я бы согласился. Но я проверил несколько раз. Сомнений нет.
В том, кто отец, сомнений тоже не было. Когда он успел? Пока был наедине с Лаиссой в лаборатории? И как, во имя богов, у него получилось? Как могла забеременеть мертвая девушка?
Ей взбрела в голову мрачная шутка о том, что теперь следует держаться от Папы подальше – что, впрочем, не гарантирует безопасности. Раз он сумел оплодотворить мертвую, кто знает, вдруг он размножается на расстоянии?
– Мне нужно сесть. Папа, ты меня ошарашил. – Она осознала, что летом Лаисса не сможет сбежать. – Какой срок?
– Около трех месяцев.
Значит, все случилось после того, как Лаисса выздоровела. Срок подойдет к концу лета, и тогда им придется заботиться еще и о ребенке. Если тот родится.
– Папа, я очень-очень зла на тебя.
– Я и сам весьма огорчен. Однажды не удержался, и пошло-поехало. Но эту ошибку уже не исправить. Нужно решить, что делать дальше.
Котенок отдышалась. Папа был в смятении. Если сурово отчитать его, как ей хочется, с ним может случиться припадок. В последний раз он был тяжелым, Папа не вставал несколько дней. Следующий может оказаться смертельным, и как тогда быть с Лаиссой?
– И что ты собираешься предпринять?
– Если бы знал, не советовался бы с тобой. Для тебя это может быть важнее, чем для нас с Лаиссой.
Что? Он что-то заподозрил? Стоп. Наверное, имеет в виду, что работы по дому теперь станет больше. Хоть и улучшилось состояние Лаиссы, мать из нее все равно никудышная.
Выйдет ли ребенок из материнской утробы живым? Человеком он будет или нежитью, порождением Тьмы?
Чем его кормить? Грудного молока у Лаиссы наверняка не будет. Однако у нее и ребенка-то быть не должно.
– Папа, я ничего не знаю о младенцах. Только то, что сама когда-то им была. Я даже не видела ни одного. Это… слишком неожиданно. – Она рассердилась сильнее, чем при пропаже Доротеи и собственном пленении. – О чем ты думал? Впрочем, знаю о чем. Ты плохо это скрывал, но я не верила, что ты можешь потерять над собой контроль. Ладно, хватит болтовни. Папа, я не могу решать за тебя. Я в уходе за детьми ничего не смыслю.
Конечно, она могла бы чему-то научиться. Пока ее нелюбимую сестру не сбросили в сточную канаву, она узнала много вещей, о существовании которых раньше даже не догадывалась.
В своей прежней жизни она могла бы произвести на свет пару детей при необходимости, но после рождения не занималась бы ими до той поры, когда они перестанут вонять и научатся таким манерам, чтобы с ними можно было выйти в свет.
– Мне нечего больше сказать. Я тебе не помощница. Не знаю, что делать.
– Спасибо, что выслушала. Очень любезно с твоей стороны. Я не должен был все это на тебя вываливать.
– Папа, все-таки у меня в голове не укладывается. Как ты мог?!

Котенок размышляла не переставая, точно одержимая. Когда все произошло? И как? Почему Лаисса?.. Оглядываясь назад, она видела хорошие перемены в поведении сестры после ее выздоровления. Не только физические и умственные. Теперь младшая сестра почти всегда в бодром настроении, охотно помогает и порой сама завязывает разговор. Да, ведет она себя как ребенок, но все-таки гораздо лучше, чем год назад.
Что, если перемены – следствие того, что случилось между ней и Папой?
Эта мысль была Котенку отвратительна, но она знала, что некоторые колдовские школы практиковали подобное. В интимных отношениях есть сила, достаточная, чтобы опровергнуть убеждения даже закоренелых прагматиков.
Лаисса льнула к Папе, как верный щенок. Но Котенок улучила момент, чтобы поговорить с ней во время уборки.
Теперь Лаисса помогала по-настоящему и даже получала от работы удовольствие.
– Потому что Папе хотелось, – ответила она на вопрос Котенка «почему ты ему позволила?». – Мне было тепло.
Последующий разговор был самым длинным из случившихся между сестрами. Котенок пришла от него в ужас. Лаисса утверждала, что ей нравится, как Папа ее греет. Она и бегает за ним потому, что хочет греться почаще.
– Папа просил не рассказывать Котенку. Котенок может рассердиться. Лаисса была осторожной, и Котенок не узнала. Иногда было сложно, потому что Котенок любопытная, а Лаиссе очень хотелось согреться…
Котенок едва не пошутила, что Лаиссе стоит садиться поближе к очагу, но решила, что это глупо.
Так или иначе, ситуация была ужасной. Невероятной.
Почему мертвая девушка так увлечена плотскими утехами? Даже живые наследницы рода Сеньяк интересовались этим только в политических целях.
Она прекратила разговор. Лаисса порывалась описать все в мельчайших подробностях. Бесстыдница.
Котенок сомневалась, что сестра хоть что-нибудь знает о беременности.
Ясно было одно: Лаисса больше не намерена скрывать свое увлечение «согреванием».
Папа теперь работал в лаборатории запершись.
Котенок трудилась, понурив голову, так и отказываясь поверить в этот отвратительный поворот судьбы.

Лаисса была на седьмом месяце. Сомнений не оставалось: она вынашивает ребенка, причем весьма активного. Счастью Лаиссы не было предела.
Она веселилась и улыбалась куда чаще, чем Доротея до своей смерти, и грустила лишь потому, что Папа отказывался ее согревать.
Котенок по-прежнему не скрывала отвращения. И сама не знала почему. В Сумраке дарить юных девочек куда более старым, чем Папа, мужчинам считается в порядке вещей.
Они с Лаиссой кормили животных. Тех уже наплодились десятки. Из каждой поездки Папа привозил новых.
– Решила сбежать? – спросила Лаисса.
Котенок не стала отрицать.
– Беги, если хочешь, – кивнула сестра. – Я не скажу Папе. Но с тобой не уйду.
Котенок не удивилась:
– С ребенком мы справимся.
– Котенок, я не хочу уходить! Ни за что! Я хочу жить с Папой!
Что тут поделаешь?
Такие ситуации встречаются на каждом шагу, когда ты становишься достаточно взрослым, чтобы их понимать. Во Владычестве странными, нелепыми отношениями зачастую хвалились. Но в семье Сеньяк – никогда.
Бетдек впитала эту мысль, раздавила ее и глубоко закопала. Она напомнила себе, что это был не привычный для Владычества инцест. Это была некрофилия, а таким даже во Владычестве не промышляли.
Ей снова пришла в голову шутка. Это была некрофилия по обоюдному согласию, и мертвая сторона была в ней активнее живой.

24. Наши дни: В поисках утраченного сокровища

Дохломух и Тидэс Эльба вернулись через шесть дней. С ними и две старшие девочки из Хонно. Обеих «переобучили» в охотниц, чтобы выследить их оставшихся «дикими» сестер.
Несмотря на то что сильнейшие пленницы покинули лагерь, коллективный разум все равно оставался силен. Находясь под его влиянием, Взятая бледнела и дрожала. Мне стало интересно, что придумают на западе, когда девочки заполонят всю Башню.
Взятая пообещала:
– Когда отвезем следующую группу, станет легче. Оставшиеся не смогут держать нас под куполом.
Большинство из тех, кто останется, еще не достигли зрелости.
Мы так и не решили, что делать с двенадцатью, которые находились в лесу. А ведь с прибытием охотниц наверняка будет поймано еще больше.
Когда вторая партия отправилась на запад, девочки из Хонно начали вынюхивать оставшихся на свободе сестер. Честно говоря, мы ожидали большего. Прежде чем указать местонахождение свободной Тидэс Эльбы, охотницы должны были оказаться хотя бы в пяти милях от нее. Вдобавок обе они не любили ездить верхом, а это был единственный доступный нам способ быстрого перемещения.
Вернувшись, Взятая почти ничего не привезла – только девочек и четверть тонны канцелярских принадлежностей, которые мгновенно заграбастал штаб. Нам с детьми даже весточки не прислали. Кем бы ни были Баку и Шин, в первую очередь они все равно дети.
Я тоже расстроился. Озорной Дождь сама сирота. Должна бы понимать, чем чреват недостаток внимания.
В моей голове творилось нечто необъяснимое. Я больше не был тем старым Костоправом, который так полюбился Взятой в ее первое прибытие. Мне приходилось отчаянно напрягать мозги, чтобы вспомнить, какой была Озорной Дождь, чьего возвращения я так желал. Кажется, у нее были черные волосы? И какие-то татуировки…
Я сомневался во всем, но тем не менее мечтал снова ее увидеть.
На меня взвалили медосмотр новобранцев – их после штурма Хонно появилось тридцать четыре, – но я находил время поработать над Анналами, ненавистными книгами, которые помнили все без исключения. То, что я записал, забыть невозможно. Мои последние записи были особенно подробными, по той причине, что на гарнизонной службе у меня больше свободного времени. Ничего неожиданного я там не вычитал, но поразился, как быстро из моей памяти выветрилось столько сведений.
Объяснений этой внезапной беспамятности я не находил. Я же не настолько стар, чтобы забывать подробности собственной жизни.
Однако выяснилось, что в этой беде я далеко не одинок. Я расспрашивал окружающих, но только Сана помнила все. Ее пересказы были удивительно подробны. Она не понимала, как остальные могли забыть то, чему сами были свидетелями.
– То есть Сана помнит то, чего не помнят другие твои служанки? – поинтересовался Старик.
Ему было, в общем-то, все равно, если дело не касалось благополучия и безопасности Отряда.
– В том-то и дело, что не знаю. Возможно, мы теряем информацию, которая в будущем может оказаться чрезвычайно важной.
Капитан, Леденец и Лейтенант посмотрели на меня косо. Решили, что я присочиняю, дабы потешить свое любопытство. Возможно, в этом была толика правды, но…
Я был уверен, что прав. Мои предчувствия обычно имели под собой веские основания.
Поэтому, несмотря на общий скепсис, мне выдали кредит доверия.
– Не знаю, почему это важно, но это происходит на самом деле. Полагаю, в Башне хотят, чтобы мы забыли первую Озорной Дождь, даже ценой разбитых сердец близнецов.
Краем глаза я заметил мелькнувший в тени кошачий хвост. Случайно или намеренно он напомнил мне кое-что важное.
С того дня я решил записывать и надежно прятать абсолютно все, ведь бумага и чернила все помнят.

Поначалу от хонновских девочек серьезной пользы не было. Их отправляли с регулярными патрулями, но это занимало много времени и не давало результата. Все сильно упростилось бы, окажись в их распоряжении летучий ковер.
Они зачастую нападали на ложный след. Полагались исключительно на эмоции и психическую связь.
Отвезя в Башню вторую партию, Тидэс Эльба не вернулась.
– Опять какие-то фокусы, – ворчал Старик.
Он решил посылать больше патрулей, но с меньшим числом солдат. С некоторыми отправляли колдунов и с каждым – теневые горшки, между которыми могли стремительно перемещаться близнецы, обеспечивая связь и при необходимости устрашающую боевую поддержку.
Старик делал вид, что не обращает на горшки внимания. Но все же понял, как они действуют, и настоял, что дети должны отрабатывать свое содержание.
Все быстро привыкли к этой тактике. Она стала неотъемлемой частью операций. Быстрая коммуникация и стремительное запугивание и без того деморализованного врага давали нам колоссальное преимущество.
Тем временем Канюк и Эльмо по камешку и бревнышку разбирали базу воскресителей.
Эти везунчики находили настоящие сокровища, подчас более ценные, чем Тидэс Эльбы, которые, как мне было сказано, являются главной причиной конфликта.
Дохломух как-то обмолвился, что воскресители возвели магическую маскировку в ранг искусства. Теш Канючий Зоб, постоянно пребывавший в дурном настроении из-за того, что вынужден был охранять коллекцию отборных кисок не только от своих солдат, но и от самого себя, доказал это утверждение, дав выход злости в приступе колдунского вандализма. Раскидывая слабые разрушительные заклинания направо и налево и еще больше раздражая охочих до перепихона бойцов, он случайно запустил какую-то цепную реакцию.
Позднее, пересказывая эту историю, Эльмо восклицал:
– И тут чары спали!
Окружавшие базу мороки развеялись. Эльмо понял, что рыться там бесполезно. Все ценности воскресители спрятали в лесу под иллюзорными кустами. Наши ребята едва не обнаружили некоторые тайники, когда хоронили павших врагов.
Кое-где попадалось золото, мелкими монетами и в небольшом количестве.
Серебро находили чуть чаще.
Меди хватало, но главной добычей стал тайный склад железного и стального оружия. Этим оружием можно было вооружить тысячи солдат.
Для меня же наиболее любопытной находкой стали два тиковых ларца времен Владычества, причудливого вида, целые и невредимые. В каждом обнаружились документы на местном наречии вековой или двухвековой давности. Я смог понять отдельные слова, но полный перевод продвигался очень медленно.
За ужином я ел, пользуясь одной рукой. Сана и Эль заглядывали мне через плечо, но я их не замечал, листая другой рукой бумаги. Говядина была очень вкусна, но у меня не осталось свободных рук, чтобы погладить пузо и дать Сане понять, какой она прекрасный повар.
Эти документы были чрезвычайно важны. В них говорилось о создании Тидэс Эльб. Я смог разобрать почти все существительные. Среди тех, кто занимается расшифровкой древних документов, бытует поговорка: «Все глаголы сожрали черви». Здесь все глаголы были на месте, но их спряжение было весьма причудливым, как и написание существительных. В одном абзаце – там, где текст можно было разделить на абзацы, – встречались два или три разных написания одного слова. В те времена даже понятие предложений было весьма расплывчатым.
Либо тогда не существовало твердых правил языка, либо этот конкретный писец на них наплевал. Его или ее почерк тоже был весьма далек от каллиграфического.
Почти все записи были сделаны одной рукой, но встречались и пометки, сделанные другим человеком и другими чернилами.
На дне ларца я нашел кое-что еще более древнее. Документ на теллекурре, написанный каллиграфическим почерком. Но понять текст я не мог, пусть и знал, как произносятся слова.
– Папа, в чем дело? – спросила Светлячок. – Ты будто муху проглотил.
– Эти документы гораздо важнее тех, что мы отправили в Башню. Здесь говорится о девушках, похожих на вашу мать.
– Папа, я тебя люблю, но ты такой дурачина. И что только мама в тебе нашла? Иди в спальню и прочитай все вслух. Неужели это так трудно?
– Очень трудно, если не знать, что именно ты читаешь. Вот ты можешь понять столетней давности леваневский? Или теллекурре?
– Я еще ребенок, вообще читать не умею.
Наглая ложь. Читала она хорошо, пусть и не с беглостью взрослого.
– Шин, помоги этому болвану, – позвала она брата.
Но тут Сана отвлекла нас, принеся восхитительный десерт.
Шин перебрал свои карты:
– Здесь нет ничего, что помогло бы. О! Вот эта карта может, если перевернуть и посмотреть на нее краем глаза. Как по мне, так это пустая трата времени. Все равно что за комаром с кувалдой гоняться.
Шестилетний ребенок? Или десятитысячелетнее чудовище?
Возможно, и то и другое.
Светлячок спросила:
– Ты ведь можешь прочитать эти слова, не зная их смысла? Буквы-то современные.
– Да, могу.
– Так иди в спальню и прочитай. Кто-нибудь в Чарах поймет.
Девочка выставила меня полным идиотом. Как я сам не додумался? Впрочем, нет гарантии, что в Башне до сих пор слушают.
– Раз тебя так волнуют эти бумаги, – продолжала Светлячок, – давай выясним, есть ли повод для волнения.
Я вздохнул. Дети прочно вошли в мою жизнь. Особенно она.
– Ладно. – Я сложил бумаги в стопку. – Эль, пожалуйста, зажги лампы в спальне хозяйки.

Если не считать редких позвякиваний колокольчиков, я не чувствовал, что меня кто-то слушает – за исключением Светлячка, которая то и дело поправляла мое произношение. Я спросил ее:
– Почему бы тебе самой это не прочесть? Время сэкономим.
Она, как и прежде, солгала:
– Потому что я ребенок и не умею читать.
Это было не совсем правдой, но я решил не настаивать. Я читал целый час. Добрая Сана принесла нам чай с медом и лимоном, но у меня все равно саднило в горле. Кипа бумаг уменьшалась куда медленнее, чем мне хотелось.
Несмотря на отсутствие прямого ответа из Башни, я почувствовал, что там заинтересовались прочитанным мною.
Тут раздался оглушительный звон.
Посреди комнаты образовалось огненное кольцо. Из него выглянула то ли Озорной Дождь, то ли сама Госпожа. По прическе я предположил, что это Озорной Дождь. Светлячок подтвердила догадку, спросив:
– Мама, когда ты вернешься домой?
Мама ответила на языке, непонятном папе. Баку произнесла что-то грубое. Мать отреагировала длинной тирадой. Пусть я и не знал языка, но понял, что это указания.
Баку не успокоилась. Когда мать закончила, Светлячок разразилась потоком брани. Ее возмущению не было предела, и оно возымело действие. Ее мать выглядела обескураженной, смущенной и даже немного пристыженной.
Взятая ответила. Светлячок вроде бы удовлетворилась ответом, но не совсем.
Взятая повернулась ко мне, подмигнула и послала воздушный поцелуй. Прикрикнув в последний раз на Баку, она скрылась. Огненное кольцо в мгновение ока сжалось в искорку.
Не до конца придя в себя, я произнес:
– Почему она недослушала?
– Может, услышала достаточно?
Ну да. Пожалуй. Но она не сказала, что делать дальше.
Иногда Костоправ забывает о своих птичьих правах.

25. Однажды: Детское время

С приближением родов Лаисса стала чудно́й. Она не спала. Постоянно злилась на Папу и совсем потеряла стыд. Котенок почти не имела возможности с ней поговорить.
Папа окончательно забыл об уединении.
– Котенок, осталось две недели.
Вообще-то, Лаиссе уже пора было родить. Насколько Котенок знала, для первой беременности задержки нехарактерны.
– Еще две? А это не… опасно?
– Все будет хорошо. Не думаю, что возникнут проблемы.
Папа чего-то недоговаривал.
– В чем дело?
– Я никогда не принимал роды у людей. Только у животных. – (Котенок и сама несколько раз ему помогала.) – Не думаю, что разница велика, но мне было бы спокойнее с повитухой.
Котенок подавила вспышку гнева, вызванного чрезмерной заботой о Лаиссе.
– Ты хочешь ее найти?
– Да.
– А я останусь принимать ребенка, если тот появится раньше?
– Предсказания дали точную дату. Ребенок родится через тринадцать дней, после полудня. Это будет мальчик. – Некромант замялся. – А вот дальше все смутно. Возможно, он будет особенным.
Еще бы, учитывая, что его мать – мертвячка.
Гадания и попытки заглянуть в будущее зачастую дают неточные результаты, особенно если у тебя есть враги, знающие, что ты этим занимаешься. Они запросто могут подбросить тебе неверные видения.
Но не в этот раз.
– Ты абсолютно уверен?
– В мире нет ничего абсолютного, Котенок. Даже смерть более не такова. Но я уверен настолько, насколько это вообще возможно.
– Тогда лети. Не трать время. Но будь осторожен. Повитуху станут искать, поэтому постарайся, чтобы тебя не заметили.
Задумывался ли он о том, что делать с повитухой, когда та выполнит свою работу? Вряд ли. Это не в его духе. Но нельзя допустить, чтобы кто-то потом болтал о летучих коврах и мертвых девицах, рожающих детей в удивительных крепостях Призрачных Земель.
Лаисса лезла обниматься с Папой, но живот мешал, и она могла лишь схватить его под руку. Котенка это забавляло. Лаисса ныла:
– Папа, мне очень-очень холодно!
Ребенок забирал у матери много тепла.
Котенку понадобился не один месяц, чтобы понять: Лаисса говорила о том, что Папа ее согревает, в самом прямом смысле. Речь шла о настоящем человеческом тепле, не о животном удовольствии, хотя Лаисса иногда и упоминала, что внутри ей тоже было приятно.
Котенок даже немного завидовала и порой хотела ехидно предложить, чтобы Папа привез трех-четырех дюжих крестьянских парней: пусть поддерживают в его драгоценной Лаиссе нормальную температуру.
Когда Котенок была Криденс Сеньяк, известной также как Бетдек, она считала себя пупом земли. Ее самолюбие не знало границ. Та девушка не стала бы выбирать слова, чтобы не обидеть Папу и Лаиссу. Но теперь она себе такого не позволяла. Словно некая сущность поселилась внутри ее, соблазняя сочувствовать людям.
То, что оставалось в Котенке от Сеньяк, пребывало в ужасе.

Папины дочки проводили взглядом ковер. Лаисса сказала:
– Можешь бежать. Я знаю, что у тебя все готово.
– Спятила? Никуда я не побегу.
– Другой возможности может не быть.
– Будет. Я не брошу тебя без присмотра, когда ты вот-вот родишь.
Лаисса тяжело вздохнула:
– Котенок, ты добрая сестра. Я тебя люблю. Но если останешься, то почти наверняка останешься навсегда.
– Значит, так тому и быть. Переживу. Ты моя сестра… Наши отношения были скверными, пока я… тебя не нашла. Пока я не нашла свой путь… – Ей сложно было объяснить свои чувства. – Пойми, я никуда не уйду, пока ты не родишь и я не буду уверена, что с тобой все хорошо. А теперь иди отдохни, а я покормлю скотину.
Что ж, теперь есть время, чтобы обо всем хорошенько подумать. Лаисса, возможно, права насчет того, что лучшего шанса уже не будет. Сейчас они почти ни в чем не нуждаются.
Ухаживая за животными, Котенок заодно готовилась к побегу. Это очень серьезная задача, если бежать придется в одиночку, без Лаиссы.
Черт бы побрал сестру. Для нее расставание с Папой просто немыслимо.
Так Котенок догадалась о том, о чем Лаисса с Папой не подозревали. Физическая близость давала сестре энергию, необходимую для того, чтобы успешно изображать живого человека.

Женщина, которую привез Папа, была невысокой, плотной, темнокожей, лет тридцати на вид. Она была крайне недовольна своим нынешним положением. Котенку казалось, что она слишком молода для повитухи, но Папа уверял: там, где он ее нашел, у нее безупречная репутация.
Папа пообещал отпустить ее домой, хорошо вознаградив после родов. Он наверняка не лукавил, но повитуха не верила. Куда ее вообще привезли? Котенок с Лаиссой тоже успокаивали женщину, но она никак не желала успокаиваться.
Однако выполняла все, о чем ее просили. Пусть и не надеялась остаться в живых, но приближать роковую минуту тоже не спешила. Говорила она мало и редко.
Ей хватило нескольких часов, чтобы догадаться, с кем имеет дело. Папа этого так и не понял, но его это и не волновало.
Бетдек шепнула повитухе:
– Если роды пройдут успешно, обещаю, что вытащу тебя отсюда. – Она готова была воспользоваться любой возможностью. – Я несколько лет готовила побег и осталась, только чтобы помочь сестре.
Повитуха крепко уцепилась за протянутую ей соломинку.

Бетдек не могла поверить, что существо, рожденное ее сестрой, настолько похоже на человека. Примерно такими она и представляла себе человеческих детей.
По реакции повитухи тоже было понятно, что это не чудовище.
Молока у Лаиссы не появилось. Могло ли быть иначе?
Бетдек с повитухой надоили козьего и овечьего молока. Женщина показала, как кормить младенца. Объяснила Папе:
– Сударь, это временное решение. Без материнского молока твой сын не будет развиваться.
– Но он вырастет? Да?
– Вырастет, но останется слабым и болезненным.
Папа за считаные часы помешался на ребенке точно так же, как и на Лаиссе. Его сыну необходимо грудное молоко! Нужно было найти кормилицу!
Папа вскочил на ковер и отправился на поиски.
Не успел он скрыться, как Лаисса сказала:
– Котенок, тебе пора.
– Но…
– Котенок, ты готова. Это твой последний шанс. Иди. Коз я сама подою.
Она еще не дала ребенку имя. Папа тоже ничего не предложил. Несмотря на присутствие ребенка перед глазами, Котенок не до конца верила в его существование. В то, что ему позволено существовать.
– Я готова бежать, – сказала повитуха. И добавила: – Я хочу жить. Вернуться к родным. Если останусь, такой возможности больше не будет. Но одной мне не спастись.
Лаисса настаивала:
– Котенок, беги! Я справлюсь. Честно. А потом у меня всегда будет Папа.
Котенок чувствовала, что предает сестру, но вспомнила: в первую очередь она Бетдек Сеньяк.
– Хорошо. Но сперва покажи, что умеешь доить и кормить. Животным нужно…
– Котенок, прекрати! Я все умею. Я столько раз тебе помогала. Кончай болтать и беги!
Бетдек оглянулась на младенца, крепко прижатого к холодной материнской груди. Он вел себя тише, чем ожидаешь от новорожденных. Может, задушить его, пока…
Папа не запер лабораторию. Обычно он запирался лишь в рабочие часы, когда не хотел, чтобы Лаисса ему мешала. Бетдек обшарила комнату, собрала кое-какие опасные вещи, а главное, карты, которые Папа когда-то у нее отнял.
Лаисса спасена. Теперь Папа работает над чем-то новым. Иногда он просил Котенка помочь, но не рассказывал, чем именно занят.
Бетдек хотела было разгромить лабораторию, но, вспомнив о Лаиссе, просто ушла.

Снаряжение, которое Бетдек собрала для Лаиссы, несла повитуха. Мешок был тяжелым. Сама Бетдек тащила такой же. Небольшие свертки были привязаны даже к собакам, которых Бетдек дрессировала с тех пор, как Папа привез их.
Котенок окончательно вспомнила, что она Бетдек Сеньяк, урожденная Криденс Сеньяк, третья дочь самой влиятельной семьи во Владычестве. Эта закаленная Криденс Сеньяк направляется на запад, имея за плечами годы усердного труда. Такой опыт поможет ей выжить. С ней спутница, обладающая полезными навыками. И собаки, раньше человека способные почуять опасность. А еще у Котенка аура – не менее грозная, чем у членов ее семейства, ставших Взятыми.
Звери и другие существа не нападали на нее. А вот люди пытались. У людей куда меньше здравого смысла, чем у диких тварей.
Бетдек не узнала о том, что Папа вернулся лишь через неделю после ее побега. Но даже не пыталась прятаться, чтобы не быть замеченной с воздуха. Судя по всему, Папа не стал ее искать.
А ведь можно было ожидать, что он захочет вернуть ее, чтобы помогла ухаживать за Лаиссой и ребенком.
Он наверняка слишком увлечен своей пассией. Бедняжка столько дней провела одна, без присмотра. Но почему он закрыл глаза на побег повитухи?
Если Папа и отправился хоть разок на поиски, то они не дали результата. Бетдек не чувствовала его присутствия поблизости. Она была уязвлена. Стало окончательно ясно, что Папу интересует только Лаисса.
Опечаленная Котенок с головой ушла в трясину истории.
Там же оказалась и Бетдек, когда несколько месяцев спустя в сопровождении собак закончила долгий тяжкий переход через равнину Страха. Равнина и женщина, переставшая быть Бетдек Сеньяк, навечно останутся в памяти друг друга.

Когда семья узнала о ее возвращении в мир живых, то отправила за ней Зовущую Бурю, Взятую, которая приходилась Криденс троюродной сестрой. Все важные персоны столицы желали услышать о приключениях Криденс Сеньяк из ее собственных уст. Сам Властелин пригласил ее на ужин, во время которого вел себя как никогда сдержанно, деликатно и трезво.
Безусловно, это был лишь симптом его мании преследования.
Существование Папы всерьез беспокоило Властелина.
Он устроил для Криденс настоящий пир, показавшийся особенно роскошным после скудных трапез с Папой. Она поклевывала еду, раз за разом пересказывая свою историю, утаивая лишь мелкие детали. Она не упомянула, что они с Папой спасли Доротею от смерти. И, пусть не прямо, намекнула слушателям, что убила Папу перед побегом.
Она сказала, что не знает точно, где находится Папина тайная крепость – где-то в горах на другом конце равнины Страха. Ей потребовались месяцы, чтобы найти путь домой. Это было чистой правдой, но кое-кто не поверил, считая, что она хочет вернуться за чем-то, когда обзаведется собственным летучим ковром. Она не упоминала название гор, однажды услышанное, чтобы жадные и бесстрашные подданные Владычества не отправились туда в надежде укрепить свое могущество.
Криденс Сеньяк была весьма довольна собой.
Криденс Сеньяк держалась особняком среди всеобщего безумия. А Папа и Лаисса – неплохие, в общем-то, люди – могли спокойно жить, не опасаясь, что до них дотянется рука Властелина.
Криденс заявила, что теперь ее миссия – выкурить врагов из Великого леса.
Этим она привлекла к себе внимание.
Дочери семейства Сеньяк были знамениты тем, что постоянно враждовали между собой, не проявляя интереса к государственным делам. А эта вдруг захотела сделать что-то полезное? Долгое испытание поистине изменило ее.
Сама же Криденс считала, что эта бесполезная затея на десятки лет предотвратит злодеяния Владычества в других местах.

Наутро после аудиенции у Властелина Криденс получила приглашение на обед от своей матери Банат. Ее охватил ужас. Приглашение, по сути, было приказом.
Банат Сеньяк не была колдуньей. Она проникла в семью с помощью козней и других талантов, главный из которых – умение настаивать на своем. У нее был несгибаемый характер. Ей повиновались все, не считая разве что Властелина и особо строптивых и неблагодарных дочерей.
– Как я и подозревала, – посреди обеда сказала мать. До этого разговор шел на отвлеченные темы. – Ты не рассказала всей правды.
Криденс притворилась, что не понимает, о чем речь. Она решила быть такой же несговорчивой, как Ардат и Сайлит, и не потакать родительским амбициям.
– Ты не положила конец их противоестественной любви. Милая, ты слишком чувствительна.
Мать удивительным образом умела находить правду, не имея твердых доказательств. Ее дочери унаследовали эту способность, хотя многие из них годами о том даже не подозревали.
– Думай что хочешь, мама. Я не знаю, где их теперь искать.
Это было правдой. Мать поверила.
– А я и не собираюсь их искать, милая.
Развивать тему она не стала. С тех пор Криденс соблюдала предельную осторожность, чтобы не выдать Лаиссу и Папу тем, кто жаждал до них добраться.
Даже не зная их истории, почти любой из живущих в Сумраке загорелся бы этой идеей, узнав о догадке матери Криденс.
Мать решила обо всем умолчать.

Мать попросила:
– Расскажи еще раз о том случае, когда он тебя загипнотизировал.
Ох! А ведь Криденс уже поверила, что выпутается без проблем.
Она рассказала. Какое это теперь имеет значение?
– Он узнал тайну Благословения?
Ах вот оно что. Мать с трудом скрывает нетерпение. Наверняка ради этого и затевался пир – ради возможности раскрыть тайну, отнять у чудовища власть над десятками невероятно влиятельных мужчин и женщин.
– Мама, я понимаю, к чему ты клонишь. Но к сожалению, помочь не могу. Я много раз задумывалась над этим и пришла к выводу, что у Папы получилось лишь потому, что Доротея уже была Благословлена. Он лишь каким-то образом восстановил эффект Благословения.
– Гм… – разочарованно произнесла мать.
– Властелину я об этом не рассказывала.
– Хорошо. Покажи живот.
– Что?
– Покажи, где были раны, когда ты очнулась.
Как этого избежать? Скрывать ей было нечего, она просто стеснялась.
– Шевелись, дочка! Как будто я тебя голой не видела.
Криденс обнажила живот. Для этого пришлось избавиться от половины одежды.
– Вот это пресс. У меня в твои годы такого не было, даром что я тренировалась. Хотела этим привлечь кого-нибудь влиятельного. Физический труд пошел тебе на пользу.
– Если империя рухнет, смогу работать каменщицей или свинаркой. Мечта, а не работа!
– Милая, не шевелись.
Шрамы Криденс стали почти невидимы – лишь белесые точки ниже пупка.
Мать осторожно надавила на них:
– Чувствуешь что-нибудь необычное?
– Нет.
Мать задумчиво подперла рукой подбородок. Левую руку опустила на колено. Она рассматривала живот Криденс так, будто хотела увидеть, что внутри.
– У твоей сестры были такие же раны?
– Вроде бы. Похожие. Но я видела их, только пока лежала на столе.
– Кажется, я понимаю, что произошло. Знаю, зачем этот ваш Папа так сделал, но не знаю, каким образом.
– Мама? Мне не по себе.
– Должно быть, у него была веская причина.
– Он что-то со мной сделал? Что?
– Взял у тебя яйцеклетки. И ту часть тебя, что их производит. Но только правую.
Криденс не понимала. Она мало что знала об устройстве собственного организма. А вот мама была специалистом. Изучение человеческого тела, живого или мертвого, было ее страстью. Иногда отходы ночных развлечений Властелина оказывались в ее домашней лаборатории.
Мать объяснила, как работают репродуктивные функции женского организма, в подробностях, которые Криденс предпочла бы не слышать.
– И зачем ему наши яйцеклетки?
– Чтобы создать больше Доротей и Криденс. Возможно, он хочет окружить себя толпой красивых дочерей.
– Но…
– У твоей сестры было больше ран? Я бы не удивилась, если бы этот Папа решил забрать у нее все.
– Может быть. Не знаю. Тогда меня это не интересовало. Я вообще с трудом соображала. Голова сильно болела.
– Могу я загипнотизировать тебя, чтобы ты вспомнила?
– Даже не надейся, мама. Мне хватило одного раза.
Мать развела руками и принялась рассуждать:
– Вероятно, он упустил одну яйцеклетку Доротеи, когда собирал остальные. Это объясняет, как она могла забеременеть, но не объясняет, почему яйцеклетка оказалась пригодной для оплодотворения. Ребенок родился здоровым?
Криденс кивнула:
– Вроде бы. Но я не разбираюсь в детях. Помню, Папу беспокоило, что младенец почти не плакал.
– Теперь это не важно. Все закончится, когда Папин земной срок подойдет к концу. Без него Доротея не выживет, – с ноткой грусти заключила мать.
Невероятно.
Вскоре Криденс ушла, раздумывая, что бы она сделала, если бы ей предоставилась возможность вернуться.
Она подозревала, что, узнав о Папиных исследованиях, мать начнет заглядываться на восток.
У Банат Сеньяк было достаточно влияния и средств, чтобы тайно послать туда поисковые отряды.

26. Давным-давно в далеких землях: Смена поколений

Ребенок появился на свет в предсказанный Папой день, с точностью почти до минуты. Повитуха была еле жива от страха, но справилась с работой прекрасно.
Младенец получился здоровым, бойким и голодным, но у его матери не было молока.
Папа сразу отправился на запад. В его отсутствие сбежала Котенок, забрав с собой всех собак и повитуху.

Папа привез сразу трех недовольных кормилиц, чьим собственным детям пришлось делиться пищей. Все три понимали, что их благополучие целиком и полностью зависит от Папиного настроения. Когда у его сына отпадет нужда в молоке, кормилицы станут обузой.
Исчезновение Котенка озадачило Папу. Он поверить не мог, что она сбежала. Нет, с ней наверняка что-то случилось! Он несколько раз отправлялся на поиски в ближайшие леса, но не отваживался лететь далеко – кто знает, что могут выкинуть кормилицы. Котенка и след простыл. Папа принялся творить защитные магические паутины, как на старом месте. Нужно было сделать это раньше, не дожидаясь пропажи дочери.

Лаисса не взрослела. А вот Папа старел, пусть и заставлял Лаиссу и рабынь проводить с ним ритуалы, которые он узнал от пропавшей дочери, чье имя давно забыл.
Лаисса тоже запамятовала, как звали сестру, и очень от этого грустила. Она помнила, что сильно любила ее.
Ритуалы лишь ненадолго замедляли старение. Когда Папе перевалило за двести лет, он со слезами ушел в небытие, до последнего боясь оставлять Лаиссу одну.

Папа так и не дал сыну имени. Звал его просто «Сын».
Лаисса нарекла мальчика Бесценным Жемчугом, подслушав однажды разговор пленниц о легендарном клинке с таким названием. Она решила, что это имя принесет удачу человеку, способному однажды перевернуть весь мир.
Когда Лаисса выбирала имя, ее разум был удивительно ясным.
Кормилицы привезли с собой детей. Папа был неумолим, уводя женщин у мужей, но не настолько жесток, чтобы разлучить их еще и с младенцами.
В последующие годы он набрал еще прислуги. Исключительно женщин. Папа никогда к ним не приставал и даже не испытывал такого желания.
Лаисса не старела, но с годами ей требовалось все больше тепла. Папа уже не мог его давать. Скрепя сердце он привез нескольких молодых парней. Вскоре в крепости случился бум рождаемости – парни не ограничивались одной Лаиссой.
Шли удивительные годы, удивительные десятилетия, удивительные века. Бесценный Жемчуг получил Папину версию Благословения, которое подействовало на него куда лучше, чем на отца.
Когда Папы не стало, Бесценному было на вид лет тридцать.
Бесценный не любил, когда ему это говорили, но он был невероятно похож на Папу – точнее, на некромантскую личность родителя. Внешне он тоже был вылитым Папой – так выглядел тот, когда Лаисса очнулась в его старом доме под Сумраком.
Разумом сын вышел куда крепче отца. Он редко что-то забывал и моментально схватывал имена окружающих. И никогда не витал в облаках.
С детства Бесценный пропадал в Папиной лаборатории. Наблюдал, учился. Он стал помощником некроманта, затем полноправным коллегой, а когда Папа умер, занял его место.
Эта увлеченность всегда беспокоила Папу. Некромант не прогонял Бесценного по единственной причине: чтобы не огорчать Лаиссу. Тем не менее он приложил максимум старания и обучил сына всему, чему можно научить в двух шагах от края света.
Бесценный продолжил дело Папы, потому что не знал, чем еще заняться. Даже выходя из крепости, Бесценный никогда не терял ее из виду. Он имел лишь смутное представление о том, что снаружи существует большой мир. Этот мир не манил и не пробуждал любопытства.
Папин летучий ковер стоял у стены в пустой комнате, собирая пыль и пауков.
Лаисса понемногу увядала; она тоже забыла о существовании внешнего мира. Сменялись поколения слуг, передавая из уст в уста легенды о том, что когда-то их предки жили вне безымянной крепости.
А в окружающем мире творились большие перемены. Кометы окрашивали небосклон. Целые цивилизации сгорали в бушующем пламени. Люди гибли от мора. Империи рушились.
Бесценному наконец удалось выполнить желание отца – создать новую Лаиссу. Девочку против своей воли выносила одна из служанок.
С помощью собранного Папой материала Бесценный со временем создал еще семь. Три вышли точными копиями его матери. Остальные были похожи на Лаиссу, но обладали черными волосами и более пышными формами. В отличие от Лаиссы, они были сообразительны. Ни одной не нравились условия жизни. Между черноволосыми установилась психическая связь. Идентичные копии Лаиссы были бесплодны, но способны вынашивать искусственно подсаженные эмбрионы. Некоторые же из черноволосых, но не все, могли иметь детей.
Сам Бесценный тоже был бесплоден. Своих детей он создавал в лаборатории.
Бесценный Жемчуг обладал отцовской одержимостью. За долгие годы он узнал многое, что оценили бы во внешнем мире, но не отдавал себе в этом отчета.
Прошло сто лет со смерти Папы, когда любопытные крепостные дети обнаружили в спальне некроманта древний деревянный сундук. Обычно туда никто не заходил: дети считали комнату про́клятой. Но однажды девочку взяли «на слабо» – она отважилась войти и обнаружила сундук. Черноволосым созданиям Бесценного, к которым она принадлежала, храбрости было не занимать.
В сундуке оказались Папины дневники – семь томов, написанные узким разборчивым почерком.
Бесценный и не подозревал, что его отец вел дневники. Он перечитал несколько раз. По правде говоря, делать ему больше было нечего.

Папа начал вести дневники еще до того, как обосновался в Призрачных Землях. Многое из записанного было им после невольно забыто, а иные неприглядные события он стер из памяти намеренно.
Все семь дневников не были никак структурированы; записи велись спонтанно, хаотично. Автор мог бесконечно расписывать повседневные мелочи, лишь мельком касаясь чего-то важного для будущего читателя. Папа собирался писать обо всем, о чем боялся забыть. В основном о семейных делах, о Лаиссе и каком-то Котенке, а еще о прежних «дочерях»: не все они были мертвы, когда он их подбирал.
Папа вел дневник до своей последней минуты.
Он помешался на мемуарах не меньше, чем на Лаиссе. Именно дневники были главной причиной, по которой он не пускал Лаиссу в лабораторию.
Между страницами последнего дневника Бесценный обнаружил игральную, а может, гадальную карту. На этих страницах Папин почерк был уже неразборчив. Карта была нарисована от руки. Размером она превосходила обычные, на ощупь казалась липкой и немного вибрировала на ладони. Какой-то памятный сувенир?
Нет! Наверняка это ключ к Папиному летучему ковру!
Бесценный редко вспоминал о ковре, считая, что толк от него может быть лишь в экстренном случае. Он не совсем сгнил? Можно ли им пользоваться? Надо выяснить.
Читая дневники некроманта, узнавая о его ранних неудачах, Бесценный Жемчуг понял: отец давным-давно решил, что сын однажды прочитает все это и сможет завершить его дело.
Пусть и с большим запозданием, Бесценный возгордился. Папе трудно давалось общение с кем-либо, за исключением Лаиссы, а той обычно хватало одного лишь его присутствия. А Бесценный был эмоционально сдержанной копией отца – и питал к нему искреннюю любовь.
Осознав, чего хотел Папа, Бесценный решил исполнить это желание, пусть оно и не совсем совпадало с его собственными стремлениями. А еще он начал вести собственный дневник.

27. Наши дни: Игра с судьбой

Близнецы были недовольны, но помалкивали. Я сказал Старику:
– Не знаю, почему они хорошо себя ведут. В последнее время их мать совсем не выполняет свои материнские обязанности.
Он посмотрел на меня как на сумасшедшего. Я даже задумался, вдруг у меня и впрямь с головой неладно? Волноваться по пустякам как-то не по-костоправски.
Неужели я вконец раскис?
– Капитан, меня не подменили. Честное слово.
– Но?
– Вот именно «но». Между тобою и ею…
– Позволь внести дельное предложение. Уймись, на хрен. Не кипишуй и делай свою работу. Вправляй кости, штопай раны, лечи триппер. Записывай, что считаешь должным записать, а все остальное разрешится само собой. Как обычно.
Неплохой совет.
– Ты прав, Капитан. Спасибо за мудрый совет. Так и поступлю. И чего я сам не свой? Трясусь из-за всякой ерунды, которая вообще Отряда не касается.
– Чего тут непонятного, сынок? Ты побывал в Башне. Влюбился. А потом Госпожа отпустила тебя на волю.
Старик не злился, и не нервничал, и не получал удовольствия, читая мне морали. Он просто излагал факты.
Я, по своему обыкновению, забыл о том, что являюсь простым летописцем, которому не нужно разбираться в стратегических и тактических тонкостях. Капитан может знать, почему наша нанимательница хочет, чтобы мы все забыли первую Тидэс Эльбу. Вероятно, он также знает, почему она распорядилась бросить моих детей.
Если только…
– Да ты тоже гриб!
Меня словно молния шарахнула. Прекратив упиваться самосожалением, я осознал, что пребываю в не большем неведении, чем наш командир. Я тут не единственный человек-гриб. Весь Отряд – большая грибная ферма.
Старик прикидывался, что это не так, потому что мы во всем полагались на него.
– Какой же ты коварный гад!
– Костоправ?
– Забудь. Я наконец понял. Все мы жаримся на одной сковородке. Никто не знает, что происходит, а то, что мы подозреваем, наверняка далеко от истины. Тебе известно не больше моего. Теперь мне кажется, что и Взятая тоже ничего не знает.
Наша хозяйка любит играть в долгие сложные игры, правила которых известны лишь ей одной. Так она и стала Госпожой.
Капитан улыбнулся, не отрицая, но и не подтверждая мою догадку. Лишь намекая: он все-таки знает кое-что, что для остальных остается тайной.
Я на это не купился.
– Не сработает… А это еще что?!
Снаружи поднялся шум.
– Откуда мне знать? Хочешь, выйди посмотри. Потом доложишь.
Суматоху вызвали Канючий Зоб и Эльмо, вернувшиеся с сокровищами и множеством красоток. Даже усталые и грязные с дороги, девушки были весьма привлекательными. Поглазеть на них и дать волю фантазиям пришло несколько сотен братьев.
Девушек быстро передали сержанту Нвинн, которая увела их в барак.
Я обратил внимание, что вместо двенадцати девушек Эльмо привел шестнадцать.
Почкованием они, что ли, размножаются?
Выяснилось, что лишнюю четверку нашли обученные в Башне охотницы, которые выглядели в сто раз более измотанными, чем солдаты Эльмо.
Как только девушки прибыли, атмосфера в лагере испортилась вконец.
Куда запропастилась Тидэс Эльба? Нужно как можно скорее избавиться еще от одной девичьей группы, пока нас не добила хандра.
Даже девушек-охотниц она донимала, хотя в Башне их научили с этим справляться. Ожидалось, что мы спокойно протянем еще месяц, но если даже они не защищены…
Я испереживался так, будто от меня одного зависело наше спасение.
– Папа, хватит валять дурака, – сказала мне Светлячок. – Дело вовсе не в тебе, ты просто рядом оказался. Почти все это тебя не касается.
Вот так, да? Самолюбие Костоправа окончательно растоптала шестилетняя девочка. Или семилетняя. Близнецы уже давно здесь живут.
Баку продолжала в духе Капитана:
– Делай, что должен. Штопай раненых. Вправляй кости. Пои лекарствами. Требуй лучше за собой следить. А в свободное время придумай что-нибудь, чтобы развлечь своих детей.
Подхалимство с толикой нравоучения.
Я попробовал последовать совету, боясь, что уже никогда не отделаюсь от близнецов.
Отряду не нужны маркитанты и приживалы. Они для нас мертвый груз. Усложняют боевое планирование. Солдат должен думать о сражении, а не об оставшихся за спиной жене и детях.

Я кое-как пережил еще один плотный обед. Атмосфера за столом была мрачной, зато в кухне царило веселье. Служанки смеялись, пищали и дразнили друг дружку из-за парней. Я надеялся, что из-за городских. Не хватало еще, чтобы они спутались с кем-то из Отряда.
К слову, о городских парнях.
– А куда Гурдлиф Баюн запропастился? Раньше часто к нам приходил, особенно на обед.
Близнецы отвели глаза. Оба будто мучились внутренними терзаниями.
– Рассказывайте! – рявкнул я.
Светлячок набрала в грудь воздуха и выложила:
– Не уверена, но, кажется, он сел на ковер и улетел с Тидэс Эльбой в Башню.
Я остолбенел от такого безрассудства. В конце концов промямлил:
– Серьезно?
– Серьезно, – ответил Шин. – На девяносто процентов.
– И зачем?
– Гурдлиф постоянно расспрашивал про Башню, – сказала Светлячок. – Его она не пугает, как других людей. Наедине с нами только о ней и говорил.
– А потом исчез, – добавил Шин. – Я везде искал. Гурдлифа нигде нет. Пропал. Если не улетел в Башню, то где он?
Шесть лет. Или семь. Зачем ему выдумывать?
– Чепуха какая-то. Поверить не могу, что кто-то добровольно отправился в Башню.
– Папа, он ведь любопытный. А ты вовсю разжигал его любопытство.
– Ну-ну. Давайте валите все на Костоправа. Эль, дорогуша, прекрати хохотать и зажги свет в спальне хозяйки! – Затем я снова обратился к детям: – Что сегодня с этими девчонками?
Светлячок пожала плечами. Близнецы переглянулись. По лицу Шина было невозможно ничего прочесть. Откуда ни возьмись появился Анко и уставился на меня, словно спрашивая: «Хозяин, ты уверен в задуманном?»
– Конечно нет. Но мне нужно что-нибудь сделать.
Я снова взбудоражился. Если бы хоть немного задумался, то понял бы, что Гурдлифу ничто не угрожает. Озорной Дождь за него поручится. В худшем случае его просто не выпустят из Башни.
Однако…
– Эль, спасибо. По какому поводу веселье?
Эль покраснела и потупила взгляд:
– Просто шутим, сударь.
Она поспешила удалиться, избегая дальнейших вопросов.
Меня окончательно утвердили в статусе старого брюзги, которому нельзя доверять.
Я произнес это вслух.
Светлячок заметила:
– А были основания считать иначе? Папа, тебе ведь лет сто, не меньше.
– Просто я привык тешить себя иллюзией, что я второй по важности в этой шайке, потому что умею читать, писать и глядеть по сторонам.
Спорить никто не стал. Но это ничего не значило.
– Думаешь, тебе есть что сказать маме? Что-то, о чем она сама не догадается? – спросила Светлячок. – Тогда иди и поболтай с ней.
Маленькое чудовище думает, что я зря трачу время. Причем не свое. Все, кроме самого Костоправа, привыкли считать, что время Костоправа нельзя потратить впустую.
Так и не перестав краснеть, Эль вернулась проверить, все ли лампы горят, и потушить их, если я передумаю.
Мы с Благословенной Баку отправились в спальню. Ненаглядный Шин и Анко поплелись следом.
Проку для них в этом не было.
Я быстро исполнил ритуал и в предвкушении принялся ждать. Мне не ответили. Даже колокольчик не звякнул.
Я попробовал еще раз, полагая, что хоть кто-нибудь на западе должен следить, на случай если в Алоэ решат что-то вякнуть.
Вторая попытка также не увенчалась успехом. Моя дочь ошарашила меня, заявив:
– Чем, черт побери, заняты эти придурки?!
Баку сама дважды повторила ритуал. Результаты оказались не лучше моих, после чего она разразилась весьма неподходящей ее возрасту бранью.
Убежденный, что у нас с Баку руки не из того места растут, Шин тоже попробовал.
В самоуверенности ему не откажешь.
Спустя несколько секунд вид у него был как после порки.
– Твоя очередь? – спросил я демонического кота.
Анко раскрыл третий глаз. Выглядел он крайне озабоченным, как будто отсутствие ответа означало, что в Чарах приключилась катастрофа.
Наше разочарование длилось минут двадцать. Все это время милашка Эль приглядывала за нами, отчасти из любопытства, а отчасти на случай, если нам что-нибудь понадобится. Она понимала, что мы занимаемся пусть и скучным, но серьезным колдовством, и была изрядно напугана, но не уходила.
Когда мы покинули спальню, я сказал Эль, что впечатлен ее смелостью. Был бы помоложе, сделал бы ей предложение.
Почему-то я решил, что могу подразнить девушку.
Она мужественно ответила:
– Сударь, у тебя уже есть жена. Она сильнее и красивее меня.
Светлячок расхохоталась:
– Папа, тебя отшили!
– Да я… просто пошутил… Эль, я пошутил. Честно. Я бы ни за что не повел себя с тобой неподобающе.
– Сударь, я знаю. Если бы тебя интересовали юные девушки, ты бы договорился с сержантом Нвинн или нашел себе кого-нибудь в лесу. – Мой обалделый вид смутил ее, но только на мгновение. – Всем понятно, что тебя, сударь, привлекает только одна дама, пусть у нее и столетняя выдержка.
Светлячок едва не надорвалась со смеху, глядя, как меня перекорежило:
– Ах! Ох! Папа, все они слишком молоды для тебя! Придется довольствоваться мной и мамой.
Ну что она несет?!
Баку жестом что-то показала то ли брату, то ли Эль. Шин со служанкой вошли в спальню и погасили лампы. Светлячок спросила меня:
– Папа, может, до «Темной лошадки» прогуляемся? Пара галлонов пива пойдут тебе на пользу.
Сколько же ей на самом деле лет?
– Даже не думай, дочка…
Подошли остальные служанки. Сана сообщила:
– Сударь, снаружи шумят. Что-то случилось.
– Сана, разве сегодня не твоя очередь идти домой? Хочешь, чтобы тебя проводили?
– Папа, закрой рот и послушай, что она говорит.
Мой сын впервые назвал меня папой. Я подозревал, что он влюблен в Сану, хоть та и не могла похвастать невероятными, как у Флоры, формами. Зато у Саны были другие привлекательные качества. К тому же она относилась к Шину лучше, чем он того заслуживал.
– Сана?
Ей больше нечего было добавить.
Так-так. Шум. Источник этого непонятного шума не заставил себя долго ждать, заявившись без стука.
– Мама! – завопила Светлячок.
– Привет, букашечка.
Шин подскочил и следом за сестрой обнял Озорной Дождь, в волосах которой были алые пряди. Эта версия нравилась Костоправу куда больше, чем рыжая ворчунья.
Даже Анко бросился к ее ногам.
Костоправ не пошевелился. Это было бы ниже его достоинства. Костоправ лишь подошел сбоку и проворчал:
– Объявилась наконец, женщина.

Пришла пора отдохнуть.
На всю ночь я был предоставлен сам себе. Отправился спать в свою комнату, но уснуть не смог.
Сердце и мозг постоянно напоминали о том, что в считаных тридцати футах наверху – эта женщина. Прообраз всех темноволосых красавиц, которых поймали наши солдаты. Та, про которую Эль сказала…
Озорной Дождь свалилась как снег на голову. Обняла детей, погладила кота, три секунды подержала мужа за руку, после чего отослала отдыхать, чтобы с утра заняться важными делами. Дети отправились по кроватям, служанки тоже. Взятая принялась готовиться ко сну прежде, чем ее муж ушел на другой этаж.
Я редко пью что-либо крепче пива Маркега Зораба и всегда проявляю умеренность. Под умеренностью подразумевается, что Костоправ способен добраться до лагеря, не свалившись по дороге.
Комнату в городе я оставил, когда мне подсунули семью.
Местные самогонщики умели очищать спирт. Самые отъявленные перегоняли его трижды и добавляли анис, чтобы маскировать пойло под невинную лакричную воду. Вкуснотища! Я держал немного спирта в лазарете для медицинских целей и обычно к нему не прикладывался. Но этой ночью мне понадобилось снотворное.

Будили меня Благословенная Баку, Ненаглядный Шин и вся королевская рать. Я семь часов проспал как убитый.
Однако чувствовал себя после сна как развалина.
На моей голове как будто сидел бес, бивший молотками по вискам, словно в барабан.
Никогда еще я не испытывал такого похмелья. Разве что в прошлой жизни.
Преувеличение? Возможно. Но я был совершенно не в форме.
Сана приготовила восхитительный завтрак. Но лучше мне после еды не стало. Даже те крохи, что я смог в себя впихнуть, так и просились обратно.
Озорной Дождь первой заметила мое состояние и спросила:
– Что ты с собой сделал?
– Не мог уснуть. Решил хлебнуть узока . Первая стопка пошла так хорошо, что я налил еще одну. Та пошла еще лучше, поэтому я выхлебал всю бутылку. Затем откупорил следующую…
Времени помыться мне не дали. Я только исподнее успел сменить. Озорной Дождь желала немедленно приступить к делу.
Я занялся самолечением. Помогло не сильно. Тремор не прошел. Раздражение моей предполагаемой жены – тоже. Даже слепой видел, что сегодня от Костоправа не будет никакого толку.

Меня обступили Баку и Шин. Я стоял на коленях, ожидая возвращения завтрака. Лекарства немного уняли головную боль, но теперь меня одолевала другая напасть.
Чтобы прийти в себя, понадобится целая вечность.
Озорной Дождь была вынуждена отложить активную часть своего плана. Близнецам было велено следить, чтобы я не захлебнулся собственной рвотой. Они отвели меня в спальню. Перестелили постель. Напоили водой. Озорной Дождь меня не навещала, зато заходили другие, не отказывая себе в удовольствии лишний раз напомнить, что задержка случилась по моей вине. А дети все поили и поили меня.
Ну почему нельзя продолжить без Костоправа?
Вода немного помогла. К полудню я решил, что переживу все это. Вернулась способность шевелить мозгами, а следовательно, рассуждать.
Правда, почему мое глупое поведение заставило эту женщину все отменить?

И вот, когда я достаточно поправился, чтобы сгорать со стыда, пока за мной ухаживали беспощадные дети, ко мне заявилась парочка, которую я сильно недолюбливал: Дохломух и Канючий Зоб. Они конфисковали все, что я мог использовать в качестве снотворного, – как выяснилось, по приказу Старика, которого, в свою очередь, активно подбивала Озорной Дождь.
Этой женщине, моей жене, было что мне сказать, но она молчала. Даже когда я достаточно протрезвел, чтобы проявить поддельный интерес к происходящему, она игнорировала меня.
Близнецы по-прежнему были приставлены к старине Костоправу, но Шин не выдержал и сбежал, оставив его на попечение сестры.
Я мог бы пожаловаться и обвинить в своем плачевном состоянии Озорной Дождь, но сдержался. Пускай ее появление действительно было причиной, наклюкался-то я по собственной воле. Трезвый Костоправ не привык оправдываться, как другие идиоты, изображающие из себя жертву. Этот раз не стал исключением.
– Папа, будь моя воля, я бы тебе обезболивающих не дала, – сказала Светлячок. – Глупость вылечить нельзя, но глупцу иногда полезно помучиться.
Я на нее не сердился. Наверное, у меня тот же синдром, что и у женщин, которых колотят мужья и которые считают, что заслужили побои.

Что ж, хватит себя жалеть. Горбатого только могила исправит. Из-за меня операцию отложили на день, и, разумеется, это никого не обрадовало. Я и сам не радовался. Только раздумывал, почему все задержалось из-за одного пьяного дурака.
Через день Озорной Дождь уселась на ковер и отправилась на восток. С ней были дети, кот, муж, две сестры-охотницы и все колдуны Отряда. Летописец стоял на коленях рядом со Взятой, испуганно вцепившись в раму. Женщина по-прежнему с ним не разговаривала. Что ж, со временем его прирожденное обаяние растопит ее душевный лед.
Озорной Дождь не гнала ковер. Мы летели спокойно, неторопливо, направляясь, судя по всему, к разрушенному Эльмо и Канюком убежищу воскресителей.
Поддавшись наконец моему обаянию, она спросила:
– Что с сыном девушки, которая родила?
– Остался в храме, где мы нашли его мать. Он еще не умеет ходить.
Она насупилась.
Я, в свою очередь, спросил:
– Кто из вас был на посту, когда мы нашли ту двушку?
Никто не помнил. Я сказал Озорному Дождю:
– В последнее время у нас проблемы с памятью. Вероятно, из-за девчонок и их коллективного разума.
Взятая фыркнула и пробурчала под нос, не обращаясь ко мне:
– Нужно быть осторожнее с желаниями.
Затем она коснулась моего лба и что-то воскликнула на неизвестном мне языке.
В глазах потемнело. Спустя мгновение я снова прозрел – и еще крепче схватился за раму. Взятая заложила крутой левый вираж.
Я пропищал:
– Девушке шестнадцать, она была в Чарах, мне сержант Нвинн рассказала. Нвинн может знать о ребенке. Поговори с ней.
– Спасибо. Только тебе самому придется с ней поговорить.
– У меня есть копия ее… Хорошо. Когда вернемся.
Она посмотрела мне в глаза. Ее татуировки виднелись отчетливо и постоянно перемещались. На привычное хорошее настроение не было и намека. Колокольчики, молчавшие с ее возвращения, звенели, но не мелодично и не весело. Ночная юката притягивала взгляд, словно черная бездна.
– Вы считаетесь самыми крутыми, стойкими, хитрыми и беспощадными агентами империи, – заявила Взятая. – Зная других ее агентов, я склонна согласиться с этим утверждением, что несказанно меня огорчает, ведь даже лучшие бойцы элитного войска, уполномоченные не допустить, чтобы воскресители воспользовались Порталами Теней, не обратили внимания на мальчика, рожденного той, которая по всем признакам подходит на роль Портала.
– Проклятье! – вырвалось у меня, когда я понял смысл витиеватого высказывания.
Колдуны согласились.
Я проворчал:
– Почему никто из нас не догадался, что зачатие уже могло случиться? Идиоты! Идиоты! Идиоты! Почему мы думали лишь о том, чтобы предотвратить его?
– Это отчасти моя вина, – уже спокойнее ответила Взятая. – Я слишком увлеклась другими заботами и даже о собственных детях позабыла. – И тихо, чтобы услышал только я, добавила: – Я сама не догадывалась, пока в Башню не привезли беременную девушку и пока полковник Чодроз с Тидэс Эльбой не задумались, почему из такого множества красавиц забеременели только две.
Хоть кто-то из нас должен был обратить на это внимание.
Оказалось, Третий обратил, но предпочел промолчать – боялся, что Гоблин с Одноглазым его высмеют.
Я бы даже плесневелый сухарь не поставил на то, что этого не случилось бы.

Я удерживался на переднем краю ковра, справа от Взятой. Рядом были Светлячок и Анко; Светлячок переводила мне на ухо сердитые реплики матери.
Озорной Дождь была недовольна всем и вся.
Светлячок немного мне сочувствовала.
– Что мы ищем? – спросил я.
Ответ знала лишь хозяйка ковра.
От наших колдунов ожидалась любая магическая поддержка, о которой она попросит.
Светлячок не стеснялась бунтовать, если ее заставляли выбирать между двумя крайностями. Точнее, между двумя точками зрения, одна из которых была неразумной, а другая принадлежала болвану, не понимавшему ничего вокруг него происходящего.
Она прошептала:
– Через год все сотрется из твоей памяти. Мне очень жаль, но иначе никак. – Она сжала мою руку. – Ты будешь вспоминать меня, Шина и Анко разве что в дурных снах. Нам тоже не позволят тебя помнить. Но мне бы хотелось, чтобы ты нас не забывал. Постарайся.
Я приобнял ее:
– Не волнуйся, дочка, не забуду. – У меня ведь было тайное средство для запоминания.
Взятая не обращала на нас внимания, полностью сосредоточившись на чем-то ином.
Мы ворвались в бурный воздушный поток. Одноглазый запричитал, что мы все погибнем.
То ли порывы ветра, то ли вопли Одноглазого отвлекли Взятую и нарушили ее концентрацию.
Вихри не унимались. Завтрак вашего покорного слуги снова попытался вырваться наружу, но я приложил все усилия, чтобы не опозориться.
У Одноглазого это не вышло.
Девушки-охотницы спокойно расхаживали по ковру, успокаивая взрослых мужиков. Качка и порывы их не тревожили, даже когда у нашей снасти оторвалось днище и мы провалились на шесть миль – а может, всего на сто футов – в зону спокойного воздуха. Рама скрипела и ходила ходуном. Я ждал, что она в любой момент развалится.
– Этот слизняк Гоблин… – заговорила Светлячок.
Действительно. Пока красотки успокаивали бедного испуганного старика, тот сполна пользовался моментом. Но когда запустил руки куда не следует, получил увесистую оплеуху.
От этой затрещины у Одноглазого весь страх прошел. Мелкий гаденыш расхохотался и потом всю дорогу не давал Гоблину спуску.
– Как дети малые, – пробормотал я.
Вихри остались позади. Перемена подействовала на всех как та оплеуха. Мы расслабились и принялись ерничать друг над другом.
Светлячок прошептала:
– Сейчас узнаем, что за ковер видел Плюха.
Я уже и забыл о том ковре. А теперь задумался, почему мы летим на восток, а не на север.
Ведь наверняка дело в Шепот?
– Что ты хочешь сказать?
Баку не волновало, что Взятая ее услышит.
– Мама знает все ковры. Знает, где они находились и что делали их хозяева, когда Плюха увидел то, что увидел. Ни одного имперского ковра не было в тот день рядом с Алоэ.
Я хотел было напомнить, что Плюха горький пьяница и ненадежный свидетель, но благоразумно закрыл свой предательский рот.
В тот день Плюха был трезв. Я проверял.
Светлячок продолжала:
– Ковер Шепот обычно ближе всех к нам, но в тот день она была в Башне, получала выволочку за проваленную операцию. – (Семь лет, говорите?) – А Хромой сейчас там, где ему и место.
Неправда. Он ведь еще жив.
Значит, Плюху заколдовали. Наслали иллюзию. Или…
У моей дочурки было другое, малоприятное объяснение.
Если Плюха в самом деле видел летучий ковер, это означает, что ковер не подарен Госпожой. Что просто невероятно.
Озорной Дождь – сама сосредоточенность, а это означает, что чужой ковер действительно существует. То есть в округе орудует колдун-одиночка. Сама мысль об этом Госпоже ненавистна.
У меня забегали по спине мурашки. Такие здоровенные, что я задрожал. Рушилось мое представление о мироустройстве.
Летучий ковер, не дарованный Госпожой, означает существование независимой силы, которая по степени угрозы способна затмить Портал Теней.
Светлячок прижалась ко мне. Она была такой грустной, что я заставил себя не думать о всяких ужасах. Девочка тоже дрожала.
– Плюха – пропойца, – сказал я ей. – Ему наверняка показалось.
– Чепуха. Он правда видел.
Как тут выпутаться?
– Откуда ты знаешь?
– Я же говорила, что мы ищем, откуда взялся ковер, – вяло ответила она.
Это приключение, что началось с охоты на мнимого вождя мятежников, который на поверку оказался роковой красоткой, извивалось теперь, будто длинная, меняющая облик змея. Все не то, чем кажется. Все стремительно меняется. Все заканчивается не так, как должно.
Эй, Костоправ! Представь стакан наполовину полным, а не полупустым. Думай о хорошем!
Хорошее номер один: Хромой не пытается вас угробить.
Хорошее номер два: Шепот тоже.
Отряду нечего опасаться.
Башня всем Взятым выжгла в сознании каленым железом: нельзя грозить Черному Отряду!
По крайней мере, Дохломух по секрету сказал мне, что Госпожа отдавала такой приказ.

Я косился на Озорной Дождь. Та разрывалась между собственными эмоциями и необходимостью вести поиски.
Мне хорошо известно, каково это – делать то, чего тебе совершенно не хочется.
Я покрепче обнял Светлячка. Та пискнула.
Ладно. Может, она и правда моя дочь. А может, злой оборотень. Не важно. Сейчас я переживаю за нее и боюсь ее потерять.

Колдуны забеспокоились. Мы находились к востоку от места славных побед Эльмо и Канюка. Под нами тянулись дикие и безлюдные леса. Никаких девочек тут не водилось.
С другой стороны, зачем-то мы взяли с собой охотниц. Может, кто-то из их сестер одичал?
Это были незнакомые земли. Местные их называли Призрачными. Утверждали, что здесь не ступала нога человека. Если верить Гурдлифу Баюну, Призрачные Земли приобрели такую репутацию более тысячи лет назад. Даже Владычество не совало сюда нос, – впрочем, это могло объясняться тем, что на его пути встала Белая Роза.
Куда мы летим? Кажется, прошла уже целая вечность.
Внизу лес сменился низкими горами, опушенными зеленью. Горы сменялись другими, все выше и выше. А мы знай летим, летим… За спиной медленно опускалось солнце.
Взятая прекратила движение вперед и принялась на большой скорости описывать круги, высматривая что-то на земле.
Интересно, что же все-таки мы ищем?
Светлячок по-прежнему жалась ко мне, обвив ручонками. Анко и Ненаглядный Шин тоже подобрались поближе.
Почти стемнело. Озорной Дождь приземлила ковер на лугу у ручья. Кругом высились сосны, по берегу росли тополя и березы. Не прошло и пяти минут, как Светлячок воскликнула:
– Тут есть спелая черника! Много-много!
Мы разбили лагерь. На разговоры никого не тянуло; обязанности поделили без споров. Вокруг не было ни следа человека. Призраков тоже не наблюдалось.
На лужайку вышла лань и застыла, заметив незнакомцев.
– Не трогайте ее, – сказала Взятая, прежде чем кто-то из нас высказал идею полакомиться на ужин дичью.
Лужайка выглядела идиллически, но я подозревал, что это райский островок в океане опасности.
Колдуны, за исключением разве что Третьего, нервничали. Тот был еще слишком молод, чтобы беспокоиться о том, чего не видел и не чувствовал.
Светлячок набрала ягод. Шин достал большую связку теневых горшков. Анко куда-то пропал – должно быть, пошел на разведку. Летописец с охотницами, как самые бесполезные члены группы, собирали у ручья сухой хворост. Нельзя было сильно дымить.
Чем сильнее сгущались сумерки, тем отчетливее мы понимали, что находимся на враждебной территории.
Нам пришлось бы несладко, если бы не дисциплинированный Шин и его удивительные горшки. Мальчик даже пересек ручей, желая удостовериться, что на нас не нападут с другого берега.
Утром он снова вымок, собирая свои игрушки.
– Да тут ни одной живой души не найдешь, – ворчал Одноглазый.
– А как же олень? – парировал Гоблин.
– И все. Просто пустыня с деревьями.
Он был недалек от истины. Здесь водились звери, но их было мало, и вели они себя скрытно. Стоило ожидать ночного кваканья лягушек, стрекота цикад и жужжания комаров, но комар укусил меня лишь единожды. Еще я услышал вдалеке уханье совы. Волков мы вовсе не встречали.
Тишина беспокоила всех. В Призрачных Землях не раздавалось звуков, которые в других местах кажутся настолько естественными, что на них не обращаешь внимания.
Следующей ночью дети прижались ко мне так крепко, что я не мог пошевелиться. Анко все еще не вернулся. Взятая – хитрая ведьма – улеглась на ковре, видимо на случай, если придется срочно сматываться.
У Озорного Дождя были подушка и одеяла, но делиться с нами удобствами она не пожелала. Это никому не понравилось, даже ее собственным детям.
На следующее утро стало еще тревожнее. Шин не нашел один из своих горшков.
Он привел туда нас со Взятой. Среди молодых сосенок, у поваленного много лет назад трухлявого дерева в земле осталось углубление. Некоторые деревца были сломаны, но часовые ничего не услышали.
– Горшок не разбился, – сказал Шин. – Его забрали. Раньше такого не бывало.
Взятая принюхалась, осмотрела поломанные сосенки и след сильного удара на поваленном стволе и что-то извлекла из трухи.
– Чешуя? – спросил я.
– Прочная. От панциря.
Чешуйка была огромной.
Я взглянул на Шина:
– Ты ничего не почувствовал?
– Всю ночь спал как убитый.
– Другие горшки не тронуты? – спросила Взятая.
– Да.
Гм… Может, пришло время переоценить их пользу.
Ни Шин, ни Баку не были причастны к происшедшему. А что насчет Анко? Он хоть и мелкий, но весьма шкодливый кот.
– Что бы ни случилось, это уже в прошлом, – сказала Взятая. – Солнце взошло, мы живы и здоровы. Впредь будем начеку. А теперь давайте позавтракаем.

Незаметно для всех Благословенная Баку добыла где-то яйца, колбаски, посуду для их приготовления и обильный запас отменного чая. На ковре я ничего такого не заметил.
Может, дети умеют прятать продукты и утварь в тенях и доставать их при необходимости?
Светлячок лишь предоставила еду. Сама она не стряпала.
Как всегда наблюдательный летописец заметил, что этим утром поляна, окружающий лес и бурный ручей погружены в тень. В сотни тысяч теней.
И до этого самого летописца только теперь дошло, что Взятая и ее отпрыски способны на колдовство таких масштабов, каких ни одному из колдунов Отряда даже не вообразить.
Тени. Кругом тени. Везде и всегда. Мои дети – порождения теней.
Мне не хватало фантазии вообразить, что́ моя жена и дети могут сплести из теней. Для меня все это было из области мифов и сказок. Ничего такого, что может случиться в реальности.
Озорной Дождь, Благословенная Баку, Ненаглядный Шин, демонический кот Анко, – подосланные Госпожой, они вторглись в мою повседневную жизнь, словно проклятие.
Узнав о пропаже теневого горшка, Озорной Дождь замкнулась в себе. К полету она готовилась вяло, управилась только к полудню. Я занял свое место на ковре, Светлячок – рядом.
– Мы не найдем то, на что я рассчитывала, – пробормотала Озорной Дождь, а через пару секунд добавила: – Все выходит из-под контроля. – Обратившись к колдунам, она объявила: – Меняем план, судари. Нужно посмотреть с максимальной высоты. С полной загрузкой ковер не поднимется, поэтому слезайте. Баку, Шин, вы тоже. Будете заложниками, чтобы никто не подумал, что я собираюсь всех бросить.
Надеюсь, это была шутка.
Она ткнула в меня пальцем.
– Ты остаешься. Твоя задача – глядеть вперед. Куронеко, Широнеко, – указала она на охотниц, – а вы смотрите по сторонам и назад.
Они были стройными, но все равно гораздо тяжелее Шина и Баку.
Колдуны покинули ковер, Шин тоже повиновался. А вот Светлячок воспротивилась:
– Хочу остаться с папой.
– Не сомневаюсь. Но придется остаться с братом.
Скорчив достойную лучших театров гримасу, Светлячок сошла с ковра.
Охотницы дрожали от страха. Путешествие грозит закончиться катастрофой, а они ведь еще подростки.
Даже мне было страшно. Почему из всех братьев Отряда оставили меня одного?
Уже на взлетающий ковер запрыгнул Анко и уселся между девушками. Кот посмотрел на меня так, будто тоже недоумевал, зачем меня взяли. А может, почему я до сих пор жив.
Я не стал стесняться и спросил:
– Зачем я здесь? Только честно.
– Не знаю. Просто почувствовала, что нужно тебя взять. Смотри в оба, а я позабочусь о том, чтобы всех нас не угробить.
– Ты что-то с ними сделала?
– С кем?
– С колдунами. Они непривычно молчаливы. Даже Гоблин с Одноглазым, а уж они-то не затыкаются, если их жизнь в опасности.
– Я тут ни при чем. Но ты прав, мне стоило обратить на это внимание. Отвлеклась на другое. – На что именно, она не объяснила.
Не успел я задать следующий вопрос, как Озорной Дождь сказала:
– Анко, говори.
Они с котом уставились друг на друга. Я ничего не слышал. Ковер набирал высоту. Становилось все холоднее. Земля удалялась, пока не стала похожа на подробную карту, которую частично застилали облака и туман. Хотелось зажмуриться и молиться, пока Взятая не вернет нас на землю, но я находился в тысячах миль от мест, подконтрольных богам моей юности, да и четок при себе не было. Никто бы не внял моим просьбам о помощи.
Ветра́ играли с нами. Мы легли в дрейф. Ковер закружило, но Взятая не обращала внимания.
По правую руку тянулись гранитные холмы. Они то появлялись, то исчезали в легкой дымке. Я успевал их заметить лишь благодаря солнцу – оно было столь ярким, что пробивалось сквозь дымку.
Напрягая зрение, я тронул Взятую за руку и указал:
– Нам туда.
– Ты прав, – нерешительно согласилась она.
Ей не хотелось заниматься тем, чем мы занимались.
Скажу откровенно: я мог понять человека, надеющегося на неудачу. Со мной такое случалось, но сбывалась эта надежда редко.
Охотницы вдруг заверещали от страха. Потом быстро заговорили друг с другом и со Взятой на теллекурре – языке, который никак не могли знать столь юные девушки.
Озорной Дождь кивала. Вид у нее был при этом такой, будто она страдала от жестокого запора. Что это с ней?
Я терялся в догадках, зачем ей понадобился.
Должна же быть причина. Не случайная прихоть. Дело в чем-то личном? В детях? Может, она не хочет делиться этим с моими братьями по оружию?
Я понимал, что сейчас не лучшее время выяснять. Охотницы вконец переполошились, а кот рядом, он все слышит.
Могут быть и другие свидетели. Мы не убрали с ковра несколько горшков Шина. Если бы у меня нашлась хоть капля смелости, я бы подполз к ящику с горшками, столкнул сидящую на нем девушку и проверил, на месте ли крышки.
А пока все тени разгоняет слепящее солнце.
Озорной Дождь снова сосредоточилась. Она пошла на снижение и наконец остановила ковер над древесными макушками.
– Что за чертовщина? – Моим глазам открылось нечто невероятное. Мы же слишком далеко от цивилизации. – Да здесь понадобились бы тысячи рабочих!
Такая стройка наверняка вошла бы в местные легенды.
Посреди предположительно необитаемой, проклятой и населенной призраками глуши мы нашли настоящую крепость. Между нами и гранитным склоном, который венчало сооружение, на ухоженных полях трудились люди. Крепость была сложена из отесанных гранитных блоков, в основном серых, но местами и черных и даже кое-где из розоватых. Блоки складывались в какой-то узор, но я не мог его распознать.
– На сооружение такой крепости нужны десятки лет! Черт побери, она настоящая?!
Крепость напоминала мираж. Когда солнце заслоняли облака, она становилась практически невидимой.
– Настоящая, – подтвердила Взятая. – Из крепкого камня.
– Как ее построили? – Это по-прежнему не укладывалось у меня в голове.
– При помощи колдовства.
Ну конечно! И это означает, что внутри сидят непростые ребята. Или сидели, когда эта штуковина возводилась.
– Ты это искала?
– Да. Но ожидала найти нечто иное.
– Как понимать?
– А так, что уровень опасности куда выше предполагаемого.
– На что же ты рассчитывала? И почему это – опаснее?
Она ответила уклончиво:
– Теперь там другие люди. Как им удалось проникнуть внутрь?
Пусть я порой туго соображаю, пусть мне многое неизвестно, но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сделать вывод: если то, что находится в крепости, страшит Взятую, то оно поистине ужасно.
Я вконец растерялся. Не понимал, что происходит. Или еще не происходит, но уже угрожающе шипит на нас, точно гадюка.
Еще раз поиграв в гляделки с Озорным Дождем, чьи татуировки теперь извивались, будто копошащиеся под кожей трупные черви, Анко покинул нас.
Взятая что-то сказала, но я не разобрал.
Бледные от страха охотницы вынули из ящика горшки. В эту минуту как никогда было заметно, что они еще дети.
Сделав несколько шагов, они исчезли, стали невидимыми. Хороший навык для разведчиков.
Я хотел было спросить у Взятой, как у них это получилось, но решил не беспокоить ее.
Она превратилась в зыбкий человеческий силуэт в вихре вытатуированных на самом воздухе фигур.
Зависнув в считаных дюймах от земли, ковер отплывал назад, пока не уперся в кусты.
Охотницы вернулись, удивленные и обрадованные тем, что выжили. Они ничего не сказали, лишь кивнули в ответ на безмолвный вопрос Озорного Дождя и, дрожа, растянулись на ковре.
Тот снова взлетел, но не выше деревьев. Анко так и не возвратился. Я не стал об этом напоминать. Наверняка кот действовал с ведома Взятой. Сейчас мне хотелось, чтобы она как можно скорее увезла нас от… того неизвестного, что пугало меня до смерти.
Она и сама боялась, но довольно быстро собралась с духом. Вскоре мы уже неслись на запад с такой скоростью, что я рисковал потерять остатки волос.

Что ж, наши поиски увенчались успехом. Правда, Озорной Дождь рассчитывала найти нечто иное.
Мы вернулись в лагерь на лугу, к детям и ворчливым колдунам. Озорной Дождь подозвала ребят и о чем-то долго с ними шепталась. Раздав указания, снова улетела, на этот раз взяв с собой Шина и колдунов, но оставив меня, Светлячка, охотниц и теневые горшки.
Если кто-то и знал, к чему все это, то меня не просветил.
Светлячок предположила, что нам следует приготовиться к поспешному отступлению.
Со стороны гранитной крепости донесся грохот. Вскоре Взятая вернулась, а с ней и все остальные, целые и невредимые. Тем не менее она была очень недовольна.
Отправив охотниц расставлять горшки, велела нам собираться.
Как и предсказывала Светлячок, мы тотчас же вылетели на запад. Я занял привычное место, настолько озабоченный выживанием, что даже не пытался лезть ко Взятой с расспросами.
А у той настроение было такое, будто она готова вырвать всем нам печень и сожрать сырой.
Приглядевшись к колдунам, я понял, что даже Дохломух с Канюком боятся пуще моего. Они были умнее меня и лучше понимали, от чего мы спасаемся.
Нам пришлось дважды совершать посадку, чтобы справить нужду. Каждый раз из ящика Шина исчезали несколько горшков.
Когда мы вернулись домой, у мальчугана осталось всего три. Он жаловался, что придется делать новые.
Парень был жутким лентяем.

28. Однажды: Путь в небытие

Шли десятилетия. Бесценный Жемчуг жил. Созданные им дети жили с ним. У некоторых родились свои дети. Лаисса тоже жила, медленно увядая, – небрежная мать и совсем безразличная бабушка. В конце концов она остановилась на уровне развития слабоумного четырехлетнего ребенка. Она разговаривала и выполняла несложную работу, но по большому счету была бесполезна. Греться ей больше не хотелось. Глядя на ее увядание, Бесценный вспоминал парадокс «что было раньше – курица или яйцо?».
Иногда Лаисса принимала Бесценного за Папу. Обычно он подыгрывал, чтобы путаница не спровоцировала у Лаиссы истерику.
Старуха знала, что когда-то была способна на большее, но не помнила подробностей. Только в редких случаях…
Иногда, спонтанно и без повода, сознание Лаиссы полностью прояснялось. Она хорошо соображала, полностью отдавала себе отчет в своих действиях, понимала, где и в каком состоянии находится. Эти озарения длились не больше двадцати минут. Между ними могли пройти считаные часы или целые годы. Казалось, в нее вселялся дух другого человека, помнивший все, что произошло со дня ее воскрешения.
Тема обладания душой представляла особый интерес для Бесценного. Осталась ли душа у его матери, столько времени пробывшей мертвой? Возможно ли, чтобы его искусственно созданные дочери обладали душой? Следует ли считать их людьми?
Озарения матери всегда доводили Бесценного до слез. Ему хотелось найти способ продлить эти драгоценные минуты. Только в это время мать представала перед ним такой, какой была до его рождения. Только в это время вспоминала о сестре и спрашивала, когда Котенок вернется домой.
Она никогда не путала с сестрой черноволосых девушек-безотцовщин. Чем изумляла Бесценного. Эти девушки – точные копии Котенка, которая, вероятно, погибла в дебрях, когда Бесценному было несколько часов от роду.
Он был эмоциональным человеком и в этом отношении навсегда остался ребенком, ведь у него почти не было возможности социально развиваться в столь крошечном обществе. Число слуг со временем сократилось, а оставшиеся были результатом кровосмешения.
В крепости осталось тридцать жителей. Лаисса, Бесценный, его четырнадцать искусственных дочерей и четырнадцать слуг. В детском возрасте – лишь две одинаковые черноволосые девочки. В день своего семнадцатилетия они должны получить Благословение, как было с остальными их сестрами. Бесценный не желал больше детей, хоть и мог создать еще несколько сотен. Он отработал процесс до совершенства. В дальнейших экспериментах не было нужды.
К тому же вынашивать эмбрионы теперь могли лишь старшие девушки. Все служанки слишком одряхлели.
Бесценный годами пытался вернуть матери рассудок, но раз за разом терпел неудачу. Ситуация была беспросветной. Лаисса слишком долго пробыла трупом, прежде чем Папа ее оживил.
Если бы Папа знал, какие открытия ждут его и Бесценного в будущем, история Лаиссы могла бы иметь более счастливый конец. Эту женщину можно было бы восстановить настолько, что лишь опытный некромант сумел бы понять, что она побывала в объятиях смерти.

В одном Бесценный отличался от отца. Девушки – ни живые, ни мертвые, ни юные, ни взрослые – не интересовали его как девушки. Он провел достаточно опытов, чтобы понять, что никогда не сможет естественным образом иметь детей, а совокупление не ради продолжения рода его не привлекало, оно казалось неприятным и грязным.
Большинство созданных им девушек тоже этим делом не интересовались.
Иногда он находил ситуацию печальной.
Наследию его отца и, возможно, матери не суждено получить продолжения.
Свою историю он знал по Папиным дневникам. Бесценный был единственным ребенком некроманта, появившимся на свет благодаря необъяснимому чуду.

Прошло еще несколько десятков лет. Бесценному уже нечем было себя занять. Он ухаживал за матерью, помогал выращивать овощи и скот и понемногу творил новые чары для защиты крепости. И хотя регулярно зарекался, он изредка все равно создавал новых девочек – обитателям крепости нравилось возиться с малышней.
Дремавшие веками Призрачные Земли начали пробуждаться. «Призраков» разбудили извне.
Лишь из ранних священных текстов Оккупоа можно узнать, что Призрачные Земли стали таковыми в давно забытую эпоху. На этом месте разыгралась жестокая битва колдунов, представить все ужасы которой у современных людей не хватит воображения. Скрижали говорят, это была битва за власть на небесах. Сражение было столь яростным, а противники – столь упорными, что целые государства гибли в потоках горячей лавы, рассыпались под ударами падающих звезд и вымирали от жутких эпидемий.
Древние ужасы остались погребены на поле боя, один глубже другого. Многих ждало разрушение и забвение; некоторые же превратились в злобных тварей, давших краю его имя. Одни, не желая мириться с законами природы, восстали из могил. Другие, похороненные заживо, решили вовсе не умирать. Самые же могучие, полные жизни воители, слишком сильные и неуязвимые, были погребены под остальными с помощью могущественных чар, заставивших их отказаться от борьбы и уснуть вечным сном.
Кто это с ними сделал? Они сами, одни с другими. Так говорилось в священных текстах Оккупоа.
Связывавшие их цепи не были вечными. Понемногу они изнашивались. Спустя тысячу лет погребенных удерживал под землей лишь их собственный отказ от борьбы. Самые кошмарные из них видели вечные сны.
Окружающий мир изменился до неузнаваемости. Их магия ослабла, истощилась, поглощенная потомками. Эти древние чудовища ныне казались малыми детьми по сравнению с тем, чем они были когда-то, но до сих пор внушали смертельный ужас – стоило лишь узнать, что их оковы давно обратились в прах.
Своей репутацией Призрачные Земли обязаны нескольким старым личам. Их оковы были слабее остальных. По сравнению с другими погребенными эти существа были не более чем назойливыми комарами, но даже они легко могли убить простого смертного, по неосторожности забредшего к их могилам.
Они остались без оков, но не могли уйти далеко от своих костей.
Эти старые духи не тревожили Папин гранитный замок и его обитателей. Почему – неизвестно. Прочитав дневники, Бесценный пришел к выводу, что Папа знал эти места задолго до того, как перебрался в Сумрак.
Молодые годы Папы оставались загадкой.
Наверняка с ним произошло нечто грандиозное.
Бесценный экспериментировал с Папиным ковром. Потратил бесчисленные часы, изучая устройство методом проб и ошибок, и совершал короткие полеты в сопровождении девушек. Те любили летать. Каждая из этих глупеньких колдуний готова была отправиться с ним в любой момент.
Некоторые даже пытались летать сами.
Бесценный никому не рассказывал о карте с заклинанием.
Девушки обладали острым зрением. У западной опушки леса они обнаружили лагерь чужаков. Бесценный, полностью сосредоточившись на управлении ковром, не заметил бы его сам.
Он решил не приближаться к чужакам. Можно было гадать, что тем понадобилось в Призрачных Землях, но узнавать наверняка не хотелось.
Одна девушка вызвалась понаблюдать за незнакомцами с близкого расстояния.
– Ни в коем случае. Слишком опасно.
Он знал мир, лежащий за гранитными стенами крепости, только по Папиным дневникам. В них тамошние жители представали сплошь негодяями.
Другая девушка напомнила:
– Ты ведь некромант, и мы в Призрачных Землях. Отправь призрака следить за ними.
– Может сработать.
Вот только у него было мало опыта в таких делах. Однажды он пытался призвать дух Папы. Ничего не вышло, Папа не явился.
В крепости призраков отродясь не водилось. Никто не хоронил людей – вообще ни разу – в твердом граните. Бесценному нужно было найти призрака в другом месте. Но где? И как?
Надо прочесать лес. Поблизости от крепости защитные заклинания наложены так кучно, что ни призраки, ни эльфы, ни восставшие мертвецы, злые или добрые, не могут сквозь них пробиться. Однако эти заклинания не удерживают никого внутри крепости, и порой приходится искать по лесам заблудшую скотину.
С должной подготовкой любой может сквозь них пройти.
После сестры Лаиссы из крепости никто не сбегал. Никто и не приходил добрых сто лет, вплоть до кончины Папы. Призрачных Земель сторонились. До сего дня.
– Не стоит волноваться, – решил Бесценный. – Чужаки нас не беспокоили и вряд ли побеспокоят.
Сердце Призрачных Земель – неприступный край.
Девушки были недовольны. Им хотелось приключений, хотелось перемен в бесконечно скучной крепостной жизни.
Этим красоткам было неведомо понятие смертности.

Даже копиям Лаиссы не сиделось на месте, пусть и активным их поведение можно было назвать лишь с натяжкой. Любые решения в крепости тщательно подготавливались, ведь время для ее обитателей ничего не значило. Прошли месяцы, прежде чем родился конкретный план.
Бесценный внял желаниям своих дочерей, но он соблюдал чрезвычайную осторожность. В Папиных дневниках о внешнем мире не было написано ничего хорошего: то был мир людей-хищников, для которых не существует абсолютного, нетерпимого зла. В молодости и сам Папа был среди худших из них.
Долгое приготовление сблизило Бесценного с девушками-безотцовщинами – впрочем, на самом деле они таковыми не являлись. Биологически Бесценный не был их отцом, но в меру своих сил выполнял эту роль. Правильнее было бы сказать, что у них не было матерей.
Младшая звала его Папулей, что, в сочетании с большими щенячьими глазами, заставляло его потакать всем ее прихотям.
Его знакомство с внешним миром началось с коротких разведывательных полетов. Дочери были нетерпеливы и решительны, но никогда не забывали об осторожности. С собой он всегда брал четырех. Они обнаружили еще несколько лагерей на западной окраине леса. В лагерях жили уродливые как снаружи, так и внутри люди, говорившие на непонятном языке. Их одежда тоже была необычной, но на это Бесценный внимания не обратил. Он ничего не знал о моде, и ему не с чем было сравнивать.
Чужаки были отчаянными людьми, беглецами и разбойниками, прятавшимися в Призрачных Землях. Свои лагеря они оградили заклинаниями против злых духов. Эффективность этих заклинаний Бесценный мог оценить лишь приблизительно, но не сомневался, что скоро увидит и их практическое действие.
Древняя нежить пробуждалась. Недалек тот день, когда она выйдет из могил и курганов на охоту.
Бесценный с дочерьми не вступали в контакт с призраками и ожившими мертвецами, но порой замечали по ночам одиноких личей, тоскливо, беззлобно глядевших на крепость.
Бесценный вспомнил, как одна из девушек напомнила, что он некромант.
Неужели ему это и правда по силам?

Бесценный высадил несколько девушек у лагерей. Они подглядывали и подслушивали, но не узнали ничего полезного, только пересчитали пришельцев и запомнили, как те выглядят. Из разговоров чужаков они не поняли ни слова.
Эти люди выживали как могли… И на поверку они оказались еще ужаснее, чем представлялось.
Они поймали девочку. Не добившись от нее ни единого понятного им слова, издевались над ней, пока она не умерла. Ей было всего четырнадцать. После этого тяга к приключениям у ее сестер угасла.
Бесценный подавил в себе жажду мести. И приступил к выполнению предложенного дочерьми плана.
Начал он с поляны за пределами магического защитного барьера. Дочери помогали ему. Они собирались разбудить несколько чудовищ и натравить на чужаков. Пусть позабавятся.
У них получилось.
Из земли восстали духи, призраки, личи и прочая нежить. Они принялись охотиться на чужаков. Все живое пробуждало в них ненависть.
Бесценный с девочками не догадывались, что в представлении мертвецов они тоже были мертвы.
Несколько чужаков владели колдовством, способным одолеть порождения Призрачных Земель. То были приверженцы Властелина, скрывавшиеся от угрозы с запада, откуда они и прибыли.
Призрачные Земли обрушивали на пришельцев свой гнев беспорядочно, наводя ужас, но не истребляя полностью и даже не прогоняя их. Выжившие оказались достаточно наблюдательны, чтобы сделать интересные выводы.
В сердце Призрачных Земель обитает некто поистине могущественный, обладающий собственным летучим ковром.
Хорошие парни часто не осознают, что плохие парни (а роли могут меняться или оспариваться в зависимости от точки зрения стороннего наблюдателя) не менее умны, чем они.

За века, прошедшие с создания Курганья и проникновения в него воскресителей, а также спустя сотни лет с тех пор население запада делилось на группировки – этакий чудовищный лист клевера, где каждая доля из четырех не похожа на другие. Одни поддерживали воскресшую Госпожу, другие противились ей. Некоторые тщетно стремились воскресить ее мужа, захороненного в Курганье зловещего Властелина. Но самую большую долю, больше, чем все остальные, вместе взятые, составляли люди, желавшие, чтобы их королевства, княжества и свободные города оставили наконец в покое. Так случилось после свержения Властелина, и большинству хотелось, чтобы так и продолжалось.
Столкновения группировок приводили к тому, что политическая картина менялась с калейдоскопической скоростью.
Госпожа регулярно проигрывала сражения, но никогда не проигрывала войн. Ее власть была постоянно расширяющимся пятном на карте континента. Короли, князья, прелаты и магистраты либо преклоняли перед ней колени, либо расставались с жизнью.
Тайные агенты Госпожи истребляли последователей ее мужа вместе с женами, детьми, родителями и дальними родственниками. Госпожа хотела искоренить любые помыслы о воскрешении Властелина.
Мятежники с воскресителями понесли тяжелые потери в битве при Чарах. Движение потеряло даже не десятки, а сотни тысяч бойцов. Трупный смрад еще многие десятилетия будет стоять над полем боя.
Но были и выжившие.
Выжившие, пусть и малочисленные, остаются всегда.
Первой волной стали те, кто бежал в Призрачные Земли после свержения Властелина. Второй – те, кто бежал, когда Госпожа вышла из Курганья. Третьей – пережившие битву при Чарах. Большинство из них больше не хотели бороться.
Представители двух первых волн постоянно препирались. Их нигде не привечали. Большинство промышляли разбоем. Для них это был единственный способ выжить.
Простой люд не жаловал воскресителей. Везде слишком сильны были воспоминания об ужасах правления Властелина.

Столкновение сверхъестественных сил в Призрачных Землях началось задолго до битвы при Чарах. Жуткие создания жестоко уничтожали незваных гостей, многие из которых потом возвращались и вставали на сторону своих убийц.
В этом был главный ужас Призрачных Земель. В многочисленных сказках и легендах, передававшихся из поколения в поколение, говорилось о встреченных среди нежити друзьях и родственниках.
Те, у кого не хватало духу, бежали, скрываясь не только от врагов, но и от прежних фанатичных друзей, которые, даже рискуя погибнуть от когтей нежити, не переставали охотиться за предателями.
Противостояние в Призрачных Землях никогда не было неравным. Среди пришельцев хватало сильных и умелых колдунов, движимых стремлением вернуть к жизни своего повелителя. Эти потомки давно умерших последователей Властелина с пренебрежением относились к рассказам о его злодеяниях, даже несмотря на то, что в снах слышали далекие жуткие голоса и видели кошмарные сцены с его участием.
Очистить Призрачные Земли от мертвецов им не удавалось. Численность живых сокращалась неумолимо. Уцелевшие не сдавались, убежденные, что для триумфа необходимо захватить гранитную крепость.
Чтобы узнать о существовании крепости, пришлось заплатить множеством жизней. Еще больше погибло в попытках штурмовать ее. В конце концов осталась лишь горстка воскресителей, в основном старики, считавшие себя слишком важными, чтобы вступать в открытое противостояние.
И тут случилось чудо, – по крайней мере, так решили они.

Воскресители не вели подробных хроник, записывая лишь отдельные события косноязычно и с упором на свою идеологию. Так повелось с момента свержения Властелина и продолжалось почти до полного их вымирания в Призрачных Землях. К тому времени вести записи, даже вроде тех, что были найдены в захваченном прибежище духов земли, было некому.
Никто не удосужился доверить бумаге или хотя бы устно передать, каким образом в гранитной крепости сменился хозяин. Но это случилось.
Вероятно, Бесценный допустил просчет и угодил в руки врагов, заставивших его провести их в крепость.
А может быть, одна из его дочерей тайком угнала летучий ковер и попалась вместе с ним.
А может…
Ключевые исторические эпизоды всегда наиболее спорны.

29. Наши дни: Ни минуты покоя

Нет грешным покоя? Я не слишком-то жалую эту поговорку, несмотря на то что она весьма актуальна. Это как закон природы: даже хорошим парням приходится бежать, чтобы не проиграть.
Вернувшись в лагерь, я редко виделся с детьми, а с женой и вовсе не встречался. Она целыми днями чем-то занималась, запершись в своих покоях. И вот на тридцать первый день посадила на ковер девиц и Дохломуха и улетела на запад.
В это время я советовался с сержантом Нвинн насчет ребенка, рожденного единственной из Тидэс Эльб. Нвинн знала его местонахождение. За малышом отправили Молчуна со взводом солдат.
Ребенок был мальчиком. Разумеется. И к счастью, находился там, где должен был находиться, когда Молчун туда пришел.
Не понадобилось много времени, чтобы узнать, чем занималась Взятая во время своего добровольного заточения. Уже через два часа после ее отбытия примчалась Шепот, чей ковер был битком набит ее личными колдунами. Не отличавшаяся ни красотой, ни обаянием, ни веселостью, баба была мрачнее тучи. Да что там – она была до смерти напугана. Ее спутники – не меньше. Брататься с нами они не рвались, поэтому вести об их появлении расходились долго.
Между Шепот и Госпожой состоялся разговор по душам – точнее, говорила только Госпожа. В результате Шепот на какое-то время превратилась в самую послушную подданную империи, хотя ее присные всячески стремились перещеголять в этом хозяйку.
Мы с Эльмо робко надеялись, что Госпожа побеседовала и с остальными Взятыми, пусть и враждовали мы только с Хромым.
Шепот переночевала в лагере, а наутро отправилась на запад с группой девочек и Канючьим Зобом в качестве надзирателя. Это выглядело подозрительно, пусть и пообещал Ненаглядный Шин, что Канюк ухлопает Шепот, если только та попробует что-то ему высказать.
Через двое суток, в дождливый ветреный день, на привычном месте у штаба приземлился ковер Хромого. В сырую погоду от мерзкого карлика исходил особенно ядреный смрад.
Крутой заметил с ухмылкой:
– Похоже, транспорт у него все тот же.
Так и было. Рама была наспех склеена и перемотана веревками, ткань грубо заштопана. Выглядела конструкция жалко. Хромому наверняка пришлось собирать куски по всей равнине Страха, попутно отбиваясь от чудовищ.
– Думаю, новый ковер ему не выдали в наказание за плохое поведение. Пускай старый служит напоминанием.
Мы с Крутым увидели Хромого первыми, но в считаные минуты поглазеть на него собрался весь лагерь.
Хромой спрятался в укромной каморке, выделенной ему Стариком. Как и Шепот, он вел себя тише воды ниже травы.
Тем не менее наше положение с каждой минутой ухудшалось. Теперь нам угрожала не толпа девиц, а гранитная глыба в Призрачных Землях.
Вероятно. Вероятно.
Даже болваны, вроде Гоблина с Одноглазым, были невеселы. Оказалось, что впасть в отчаяние можно и без влияния коллективного девичьего разума.
Все Взятые, располагавшие коврами, собрались у нас, прежде чем Шепот и Озорной Дождь вернулись из Башни. Озорной Дождь была так мрачна, что мы с детьми не пошли ее встречать.
Мне по традиции не сообщили, почему все так угрюмы.
Никому не сообщили.
Я предполагал, что Отряд собираются использовать лишь как тыловую поддержку, а на передовую отправятся колдуны, состоящие на службе империи.
Что, летописец, видишь теперь, как сильно эта груда гранита в заднице мира заинтересовала Госпожу?

Молчун привез младенца, но на того взглянули лишь мельком. Ничем не примечательный ребенок, случайное недоразумение, никак не относящееся к грандиозным планам воскрешения древнего безумного тирана.
Грустно и удивительно. Или удивительно и грустно.
Мальчика передали в храм Оккупоа. Теперь никому нет до него дела. Бедняга.
В нашем мире не хватает сострадания. Любое его проявление считается губительной слабостью.
– Кончай ныть, – сказал мне Эльмо. – Сам знаешь, если бы мы его не забрали, с ним бы сделали что планировали.
– Наверняка.
Взятые с подручными сновали туда-сюда, не объясняя никому, чем заняты. Отряд бездействовал и оставался в привычном неведении.
Близнецы тоже держали язык за зубами. Лишь Ненаглядный Шин бросил:
– Когда придет время, мама обо всем расскажет.
Меня отчасти успокоили слова Светлячка:
– Не волнуйся за Гурдлифа, он развлекается в Башне.
Хорошая новость, пусть и не слишком обнадеживающая.
Чтобы наши бойцы ни во что не впутались, Старик нагрузил всех работой на стройке и в конюшнях, а потом и вовсе отправил готовить поля и пастбища Отряда к новому сезону.
Было решено сделать Алоэ постоянным форпостом империи.
Только ли из-за удивительной крепости, обнаруженной в Призрачных Землях?
Мятежников в провинции почти не осталось. Те, кого не истребили, либо зарылись глубже семнадцатилетней саранчи, либо бежали куда подальше.
Маркег Зораб утверждал, что большинство из них отреклись от убеждений и поклялись никогда не брать в руки оружия. С них хватило.
Я пригляделся к его шрамам. Возможно, он знал, о чем говорил.
Боевых ран я давно не врачевал, лишь бытовые травмы. В лагере и городе почти никто не болел; новоприбывшие тоже отличались крепким здоровьем. Мне хватало времени на самодеятельность. Например, на выяснение обстоятельств, что привели нас к нынешней ситуации.
Что-то не так. Есть какой-то подвох. Возможно, нечто настолько очевидное, что не бросается в глаза. Нечто значительное, способное сожрать нас с потрохами.
Я перечитал записи в Анналах, сделанные с того дня, когда мы получили приказ двигаться в Алоэ. Пересмотрел свои медицинские дневники и прочие материалы. Обнаружил, что делал так уже несколько раз, но совершенно этого не помнил.
Казалось, все это записывал совершенно другой человек.
У меня рождались параноидальные мысли, которые мне совсем не нравились.
Я сторонился теней. Меня не покидало ощущение, будто за мной следят, пусть дети теперь и сидели дома, а Анко не появлялся вот уже целую вечность.
Я поручил Третьему и еще нескольким грамотным солдатам сделать копии с моих записей.
– Сильно не усердствуйте; главное, чтобы было разборчиво. Лучше быстрее, чем красивее.
Кто-то предсказуемо пошутил на тему «поспешишь – людей насмешишь».
– Господа, не тратьте время на остроты. По крайней мере, не отвлекайтесь ради шуток от письма. Кстати! Все это секретно. Никому не рассказывайте о своей работе. Кто-то стирает нам память; нельзя допустить, чтобы им стало известно, что мы хотим их обхитрить.
Проклятье! Не стоило этого говорить. Теперь все писцы будут ходить с видом «у нас есть секрет!».
Что ж, сказанного не воротишь. Отступать поздно. То, во что мы ввязались, – поворотный момент в истории Отряда, и кто-то хочет отнять у нас часть этой истории.
Я догадывался кто, но не понимал зачем.
На перечитывание Анналов я потратил чуть больше суток и сразу же взялся читать вновь. Меня поражало то, как я изменился за какой-то год. Почти во всех текстах я выражал свою точку зрения. Перестал быть непредвзятым наблюдателем. Превратился в самовлюбленного нытика, увлеченного лишь собственной персоной.
Ладно. Не так уж я и плох, но мои последние записи действительно необъективны.
Как бы то ни было, мои помощники работали быстро, жертвуя свободным временем и борясь с судорогами в руках. Как только мы закончили первую копию, я поспешил в «Темную лошадку» к Маркегу Зорабу, чтобы тот попросил своего приятеля-переписчика сделать еще несколько копий и хорошенько их спрятать.
– Сколько?
– Столько, сколько успеет, пока я не велю остановиться.
– Что-то секретное?
– Нет. Просто информация, которую мне не хочется забывать. Текст на форсбергском, так что твой приятель сможет все переписать, но ничего не поймет.
Я солгал. Я не пишу в Анналах на форсбергском.
Я вручил Маркегу несколько серебряных монет, добытых Эльмо в ходе рейда. Этого было достаточно, чтобы оплатить месяц работы. Зораб вытаращил глаза. Кивнул пару раз, затем слегка поклонился.
Поганец наверняка намеревается присвоить часть денег. У него впереди будущее без Отряда.
Я не дал ему понять, что наивный Костоправ сделал в своих планах поправку на алчность.

Взятые прилетали и улетали, когда им заблагорассудится. Никому из них не нравилось гостить у Отряда. Пришлось уступить мою новую спальню важным особам, привыкшим ко всему лучшему.
Шин со Светлячком перебрались вместе со мной в старый дом. Шин держался молчаливо. Его сестра не упускала возможности сказать пару ласковых в адрес матери и старших прислужников Госпожи, причем на языке, который ей еще не полагалось знать.
Впрочем, я был с ней согласен. Но вслух этого не выражал.
Светлячку нравилась моя старая хибара без удобств. Шин вполне логично жаловался на невыносимые страдания и унизительные жизненные условия.
Я навестил сержанта Нвинн. Целью визита не были Тидес Эльбы и их дети. Я говорил, Нвинн слушала. В конце беседы она кивнула, соглашаясь с тем, что полезно было бы скопировать и ее записи.

Шепот вернулась через неделю и сразу принялась донимать всех распоряжениями, как будто имела полное право командовать Отрядом. Старик не снимал с лица улыбочки и постоянно кивал, чтобы склочная ведьма не распоясалась вконец. Но она все равно устроила совещание с участием отрядного начальства, наших колдунов, собственных подручных и некоторых жителей Алоэ, в том числе храмовых служителей. Пространная речь Взятой заставила всех задуматься, не помутилась ли она рассудком.
Вдруг она застыла, выпучив глаза. Кровоизлияние в мозг? Солнечный удар?
Перед ней возникло крошечное золотистое солнце. Повисело в воздухе несколько секунд, затем превратилось в золотой венок, из которого выглянуло женское лицо.
Не просто женское. Лицо самой Госпожи.
Она с укоризной посмотрела на Шепот, словно мать на распоясавшуюся дочь. Затем заговорила.
Не помню, что она сказала, кроме того что мне следовало заниматься своим делом. Поговорив с остальными свидетелями, я пришел к выводу, что все получили такое же назидание. Конкретных слов почти никто не помнил.
Закончив обращение, Госпожа исчезла. У нас заметно поднялось настроение. В последнее время слишком многие важные бездельники указывали нам, как готовиться к войне, и не переставали при этом ныть и жаловаться. Теперь счастливые, довольные солдаты, как мужского, так и женского пола, чувствовали себя боеспособными.
Едва лик Госпожи растаял, Шепот молча отправилась восвояси. Как выяснилось вскоре, она присоединилась к восточной армии, уже выдвинувшейся к Призрачным Землям.
Вслед за ней нас покинули и остальные Взятые. Светлячок сказала, что они отправились за оставшимися имперскими колдунами, которых нужно переправить к границам Призрачных Земель. Ближайшим поселением была деревушка Амос. Но исторического значения она не имела и не будет иметь.
Я подготовился как смог. Эдмус Черный активно помогал, пусть и ворчал, что теперь на него свалят все приготовления.
– Ты-то со Взятой полетишь.
– Надеюсь. Подумываю, не жениться ли на ней в самом деле, чтобы больше пешком не ходить.
Раздался какой-то шум. Я обернулся, но увидел лишь тень.
Надо бы следить за языком. Даже у стен есть уши.
Черный покачал головой:
– Лекарь, ты стареешь, если считаешь доступный транспорт главным преимуществом брака.
Держа в уме тени, я живо положил конец обсуждению моих отношений с Озорным Дождем. Но мысленно я это обсуждение продолжал. Уже довольно давно. Мечты, мечты. Мне никогда не набраться смелости, чтобы взаправду сделать предложение.
Лучше вообще об этом не заикаться. Слишком опасно.
От псевдобрака пострадал привычный уклад моей жизни. Я больше не хожу в трактир. Не играю в тонк вот уже несколько месяцев. Не болтаю попусту с друзьями, потому что рядом почти всегда дети – чаще всего Светлячок.
Дети по-прежнему не объясняли, что происходит. Я сам сложил два и два и сделал вывод: мы идем поколотить Призрачные Земли самой большой палкой, что есть у Госпожи. Только к чему такая помпезность?
Дети утверждали, что ничего не знают. Возможно, Светлячок правда не знала. А вот Шин… поди угадай. Мальчуган все прыгал по своим горшкам и появлялся только на обед и ужин.
Главным среди несведущих оставался, разумеется, я.
Охота за девочками официально была временно прекращена, но Отряд продолжал заниматься ей добровольно. Ведь эти милашки могут стать вратами, через которые самый злобный злыдень в мировой истории вернется в наше прекрасное настоящее.
Что может быть важнее, чем предотвращение этого события?

Озорной Дождь возвратилась, когда началась страда. Сбор урожая был главным приоритетом Отряда, несмотря на то что все больше имперских войск перемещалось на восток.
Взятая не обрадовалась, увидев, что солдаты трудятся в полях, а не готовятся к боевым действиям с применением магии.
Старик даже не думал оправдываться.
– А есть мы что будем? – вопросил он. – Имперские солдаты – как саранча. Их начальники не запасают продовольствие. И позволь мимоходом заметить, что команды готовиться к выступлению мы не получали. – Грозный взгляд в мою сторону намекал, что лучше не заикаться о том, что мы с Эдмусом Черным приготовились к выступлению еще месяц назад. – Мы привыкли считать себя лучшими из лучших, но способность угадывать мысли нанимателей в число наших талантов не входит. Если тебе что-то от нас нужно, лучше скажи об этом прямо. Если же нет, то мы будем действовать согласно последнему конкретному приказу, то есть защищать местных жителей и искать твои юные копии.
Да, наш Старик не робкого десятка.
«Защита местных жителей» подразумевала и отваживание мародеров, что настроило против нас некоторых пришедших на юг ребят.
– Нельзя просто отобрать у людей урожай, – сказал Капитан. – Откуда, по-твоему, взялись мятежники? Здесь целый год не было эксцессов. Местные нас любят, ведь мы принесли мир и процветание. Главная их претензия: что мы забрали вас и нарушили их религиозный цикл.
Разговор проходил в штабе за огромным столом Капитана. Взятая сидела лицом к Алоэ.
– Да, это прискорбно. Я уже успела забыть.
Я был там, потому что Озорной Дождь всюду таскала меня за собой, как собачонку. Полагаю, ей хотелось, чтобы любая мелочь была записана.
Неужели она тоже стала забывать?

Теперь я ежедневно перечитывал Анналы. Если пропускал день, воспоминания тускнели.
Светлячок постоянно держалась поблизости. Просто наблюдала? Или выполняла какой-то приказ? И то и другое? Она наверняка понимала, почему я так много читаю. Рассказала ли кому-то об этом?
Со Взятой вернулся и Гурдлиф Баюн. Путешествие стало для него незабываемым. Он без умолку рассказывал о своих приключениях, но, по правде говоря, я не услышал ничего интересного. Ему не удалось выведать никаких секретов. Шин и Баку быстро устали от его пылких тирад о Чарах. Шин даже не выдержал:
– Я жил там! Это сущий ад! Проваливай, не хочу больше тебя слушать!
Гурдлиф пожаловался Баку. И получил от своей «невесты» суровую отповедь:
– Все, как Шин сказал. Только в два раза хуже.
Гурдлиф пожал плечами, не слишком расстроившись оттого, что нас утомил его энтузиазм.
– С ним что-то не так, – сказала Шину Светлячок.
Брат лишь буркнул в ответ:
– Может быть.
Мальцу было все равно. Его занимало лишь блуждание по теням.
Нужно приглядывать за Гурдлифом. Он вполне может работать на женщину, правящую миром из собственноручно созданной тюрьмы.
Я отослал его в город. Парень обиделся, но послушался.
– Папа, ты правильно поступил, – сказала Светлячок. – Раньше Гурдлиф был нам полезен, но теперь он шпион, и нечего ему здесь делать.
Вот так. Мои догадки подтвердились. Не знаю, какой смысл во внутрисемейном шпионаже, но в последнее время мало кто руководствуется здравым смыслом. Творятся все более дикие дела.
Шин теперь пропадал часто и надолго, а когда возвращался, вызывал у меня серьезное беспокойство. Он был утомлен и напуган; он больше не хотел выполнять того, что от него требовали. Я уже собрался было обсудить здоровье ребенка с его матерью, но вспомнил, что Шин, несмотря на свой облик, не человек. Это понимал даже я, его обличенный, но по-прежнему сомневающийся отец. Что лишь подчеркивало: мальчик не просто инструмент, который можно будет выбросить после использования.
В череде последующих событий я сам чувствовал себя потерявшимся ребенком. Так и не смог понять, что на самом деле произошло.
Мимо промаршировали последние имперские батальоны. Жители Алоэ, богатые и бедные, радовались урожайному году.
Все Взятые, кроме одной, и все колдуны, кроме отрядных, отправились на восток. Мы вздохнули с облегчением. В наших домах, в нашем лагере больше нет чужаков. Но нет и времени праздновать.
Собрав привычную компанию, Озорной Дождь поручила Капитану обеспечивать соблюдение интересов империи – управленческих, судебных и военных – на всей территории к востоку от равнины Страха. В работе с населением от него требовалась предельная жесткость.
Я едва не выпалил: «Еще чего!» Теперь в Отряде насчитывалось восемьсот тридцать шесть бойцов, но многие были еще зелеными. На значительной площади восточных провинций о нас и слыхом не слыхивали. К тому же Отряд должен был обеспечивать тыловую поддержку в ходе операции в Призрачных Землях.
На одной репутации далеко не уедешь.
Озорной Дождь посмотрела мне в глаза и едва заметно ухмыльнулась. Знала, о чем я думаю.
– Не волнуйся, милый, ты отправишься со мной. – И подмигнула.
Она что, флиртует?!
Взятая обратилась к Капитану и Лейтенанту:
– Задача не столь сложна, как вам кажется. Что-что, а усмирять подданных Шепот умеет, пусть и ленится. Вы слишком предвзято к ней относитесь.
Старик пробурчал:
– Еще бы не относиться предвзято к тому, кто тебя чуть не прикончил.
Я даже не догадывался, что у Озорного Дождя на уме. Это было известно лишь ей самой. Реплика о предвзятости могла быть шутливой. А вот ответ Капитана – ничуть.
Я не был бы собой, если бы у меня не возникла куча вопросов. Но задать их не удалось. Обсуждались куда более важные дела, еще сильнее распалившие мое любопытство. Я не проронил ни звука, притворяясь, что полностью удовлетворен ходом событий.

Ковер Озорного Дождя, загруженный так же, как и в прошлый раз для путешествия в Призрачные Земли, плюс палатки и спальные скатки, вновь поднялся в воздух. Муж сидел на коленях рядом с женой, тренируя хватку на ковровой раме. Дети расположились рядом, а вот кота не было. Анко исчез бесследно после нашего предыдущего рейса на восток.
Разумеется, на ковре нашлось место и охотницам. Куронеко и Широнеко теперь всюду следовали за нами, став частью семьи. Обычно они помалкивали. Этих грустных девушек сложно было различить, особенно когда они одинаково одевались. Им было лет по тринадцать-четырнадцать.
Все черноволосые девушки, включая Озорной Дождь, с поправкой на разницу в возрасте были одинаковы. Лишь острый глаз мог заметить различия между двумя близкими по возрасту.
Где-то в глубине души мне хотелось собрать с десяток девушек разной степени зрелости и умчаться в Призрачные Земли, чтобы основать там собственное королевство. Еще бы сбросить десяток лет…
Муж из меня так себе, но я не прочь попробовать некоторые особенно приятные аспекты брака.
– Папа, ты меня пугаешь, – заявила Светлячок.
Замечание девочки вернуло меня с небес на землю.
Многозначительный косой взгляд Озорного Дождя оказал на старину Костоправа дополнительное очищающее воздействие.

Мы прибыли на ту же самую поляну еще засветло. В этот раз Взятая не теряла времени даром. Поляна перестала быть идиллической. Здесь разместился временный штаб. Траву скосили под корень. Грунт пошел на сооружение защитного вала. Не осталось ни цветочка, способного напомнить нам о том, что мир лучше, чем кажется. Солдаты валили деревья всюду, где хватало места, чтобы замахнуться топором. Они ставили частоколы и наблюдательные вышки, строили полноценные казармы на смену палаткам. Через ручей уже был возведен мост, а берега очищены от растительности, чтобы не мешала обзору. Одна рабочая команда прокладывала дорогу назад к Алоэ. Другая – вперед, к гранитной крепости. Места активной стройки можно было определить по кружащим в небе Взятым, в любую секунду готовым дать отпор врагам.
Когда мы приземлились, нас уже поджидала Шепот. С ней были несколько юношей – ее обычная свита. Они помогли нам разгрузиться, затем отвели наших колдунов в приготовленную бревенчатую хижину. Да, хорошо быть колдуном.
Я остался с Озорным Дождем. Дети и охотницы – тоже. Шепот была недовольна, но спорить не стала. Я удивился, но вскоре понял, что Озорной Дождь здесь главная. Все незанятые Взятые подошли поприветствовать ее.
Интересно. Моя зазноба из Алоэ, должно быть, хорошо поладила с моей зазнобой из Башни в Чарах. Стала любимицей мамочки – на данный момент.
Посреди поляны было вырыто несколько глубоких ям. Их окружали огромные деревянные клетки. В ямах и клетках сидели пойманные чудовища, все весьма мерзкого вида.
Озорной Дождь осматривала монстров, одновременно слушая рассказ об их поимке.
– Теперь они лишь бледные тени самих себя, но все равно крайне опасны, – предупредила Шепот.
– Общаться с ними пробовала?
– Пробовала. Они не понимают известные мне языки.
– Ясно. Шин, найди Анко.
– Хорошо, мама.
Мальчуган был непривычно вежлив. Я покосился на Светлячка:
– Это еще что за новости?
Баку лишь ухмыльнулась.
Озорной Дождь рявкнула:
– Широнеко, назад!
Одна из охотниц, заинтересовавшись, направилась к клетке с медведеподобным существом.
Шепот добавила:
– Если подойдешь слишком близко, тебе конец. Эта тварь стремительна. Уже растерзала троих солдат. Она каким-то образом приманивает людей.
Широнеко хватило ума отойти подальше.
«Медведь» был самым крупным из почти полусотни сверхъестественных созданий.
– Они смертны? – спросила Озорной Дождь.
– Мы убили всех, кто не сдался. Огонь их берет, хоть и медленно. Лучше спроси у Хромого, он с этим экспериментирует.
– А где он?
– Прикрывает солдат, прокладывающих дорогу к крепости. Там горячее всего. Идем.
Шепот привела нас к яме, в которой по щиколотку в воде стоял десяток обычных людей.
– Воскресители?
– Все до единого.
– Их допросили?
– С пристрастием.
– Узнали что-нибудь интересное?
– Нет. Каждый утверждает, что он оруженосец. Большинство, вероятно, не лгут.
– Выбери троих, в которых сомневаешься, и приведи ко мне после ужина, – на двух языках распорядилась Озорной Дождь так, чтобы пленники услышали. – Остальным не запрещается погибнуть за идею. – Она снова взглянула на чудовищ. – Этих тоже в расход, но после того, как я поговорю с Хромым.
Выжившие оставались всегда. Моя благоверная давала и людям, и чудовищам шанс принять ее сторону.
– Ну и грозная же у нас мама, – шепнул я Светлячку.
Девочка хищно улыбнулась:
– О Тьма, приди и наполни меня.
– Что?!
– Это из маминых стихов. Сочиняет, когда у нее депрессия.
Ребенок знает, что такое депрессия. Ну и семейка у меня.
Почти всем пленным воскресителям хватило благоразумия, чтобы перейти под знамя хозяйки Башни, хотя бы на время.
– Принесите дрова, – велела Озорной Дождь. – Пускай строители соберут то, что останется. – Она указала на «медведя». – Эта тварь живуча, но я уверена, что прикончить ее можно, если постараться. Отрубите лапу и сожгите. Потом другую. После лап рубите голову.
Я вспомнил суровую зимнюю ночь, когда мы жгли похожих на барсуков тварей, зараженных ядовитыми жуками.
– Черт, сюда бы Дохломуха!
К чему я вообще это вспомнил?
Озорной Дождь отреагировала:
– Что-что?
– Прошлой зимой у нас было происшествие. – Я тотчас восстановил в памяти всю историю и изложил.
– Понятно. Твои подозрения небеспочвенны. Это могло быть проверкой.
– Что, если обитатели этой крепости с самого начала управляли мятежниками?
– Вряд ли. Слишком неудобно. Но они могли помочь с расстановкой приоритетов.
Моя жена, сиротка из храма, которой всего лишь двадцать один год, говорит как прожженный древний полководец без чувства юмора. Она распорядилась пробиться к крепости огнем и мечом, уничтожая на пути всех враждебных и даже нейтральных существ.
Как ее любить, когда она превращается в такого хищника?
Внезапно объявился Ненаглядный Шин, выскочив откуда-то из тени. В компании с Анко. Кот был изрядно потрепан: местами выдраны клочья шерсти, на правой задней лапе уродливая багровая рана. Кажется, недоставало и кончика хвоста, но в этом я не был уверен – слишком сильно Анко им вилял.
Кот и Озорной Дождь несколько минут смотрели друг на друга, после чего он поковылял к клеткам с чудовищами.
– Нужно лучше прятать теневые горшки, – сказал Шин.
– Почему? – спросила мать.
– Два пропали, шесть разбиты.
Сколько же их всего мы здесь оставили?
А-а-а… Наверное, он принес еще во время своих ночных отлучек.
Анко подошел к клетке, где сидела тварь, напоминающая грифона. Тварь заверещала от страха, хоть и была в двадцать раз больше кота.
– Эти чудища жили здесь больше тысячи лет? – спросил я. – Даже представить не могу те времена.
Мой дед рассказывал о приключениях своего деда в его молодости. И это предел, до которого я могу дотянуться щупальцем воображения, несмотря на мою увлеченность историей Отряда. Не дальше, чем мои дети способны заглянуть в противоположном направлении.
Но ведь история Отряда – моя религия. Вроде того. Разве нет?
– Гораздо больше, – ответила Озорной Дождь. – Сейчас мы мало что можем сделать. Давайте передохнем и поужинаем.
После она собиралась заняться пытками.
Левой рукой прижав к бедру Шина, правой Озорной Дождь взяла меня под руку. Светлячок пристроилась ко мне, и мы направились туда, где приземлились.
Охотницы не отставали ни на шаг. Подчиненные Шепот жадно оглядывали мою жену и ее сестер. Мне их сальные взгляды не нравились, но я понимал этих людей. Даже одетые по-походному, девушки выглядели сногсшибательно.
При виде нашей семейной идиллии у Шепот отвисла челюсть. Я слишком обалдел, чтобы что-то говорить. Солдаты Шепот не обращали на меня внимания. Они не знали, кто я такой, да и что собой представляет Озорной Дождь, тоже вряд ли догадывались. Видели в ней лишь соблазнительную альтернативу своей военачальнице.
– Мне это нравится, – произнесла моя жена. Хорошо хоть изредка побыть человеком.

Ближайшую неделю я был главным лекарем в нашей экспедиции. Несмотря на то что ночевал под одной крышей с Озорным Дождем и проводил с ней все свободное время, я снова стал царем несведущих. Понятия не имел, что происходит и почему.
С помощью Анко Озорному Дождю удавалось каким-то образом общаться с чудовищами. Некоторые присягнули на верность Госпоже. Большинство – нет.
Костры пылали денно и нощно.
Светлячок была неразлучна со мной, словно тень.
– Выбравшие огонь просто хотели, чтобы все закончилось, – сказала она.
Мне показалось или в ее голосе я услышал такое же желание?
– Нет, – ответила девочка, прочитав мою мысль. – Мне интересно, что будет дальше. – На ее лице промелькнула озорная улыбка. – Тебе ведь хочется когда-нибудь понянчиться с внуками?
Моя ответная улыбка была натянутой. Внуки – это здорово, но Баку уже пообещала, что через год я забуду ее.
В восточной армии почти не осталось склонных получать нелепые травмы солдат. Работы у лекарей было мало. Насколько я мог судить, нам приходилось легче, чем остальным братьям, которые по шестнадцать часов в сутки проводили то на стройке, то в дозоре.

Главной причиной, по которой я изнывал от безделья, было то, что мы почти не встречали сопротивления. Людей из лесов прогнали. За ожившими мертвецами Взятая с помощниками с легкостью следили – пока не получали достаточной магической поддержки, чтобы их уничтожить.
Стратегия была долгосрочной. Озорной Дождь тщательно все готовила и действовала постепенно. Сперва убивала слабых чудовищ, затем более могущественных, древних, не успевших еще толком пробудиться.
В период своего расцвета эти создания были сильнее самого Властелина, и Взятая разбиралась с ними без спешки. Обнаружить тварь. Изолировать. Атаковать при поддержке всех доступных колдунов. Отдохнуть, затем проделать то же самое с другим монстром.
Говорили, что пламя тех боев было видно за двести миль, а грохот слышен за сто.
Призрачные Земли вновь покрылись струпьями выжженной земли. Разве что метеоры с небес никто не призывал, да и то, наверное, потому, что не знал как.
Для расправы с любым врагом в наши дни вполне хватает и выжженной земли.

Ужин. За столом вся семья, включая Анко, Куронеко и Широнеко. Все, кроме меня и Светлячка, – как выжатый лимон.
– Я умаялась, – сказала моя жена. – А завтра еще с восемью разбираться.
– Могу я помочь?
– Достаточно встретить меня дома, когда я вернусь.
Светлячок прыснула:
– Отличная шутка, мама.
– Я серьезно.
– Я тут подумал, – начал я. – Может, Госпожа применит такую же тактику, чтобы все уладить, и нам не нужно будет беспокоиться из-за Портала Теней.
Взятая задумалась:
– Есть некоторые неочевидные нюансы.
– Например?
– Во-первых, Властелин погребен недостаточно давно. Его разум еще бодрствует, по-прежнему строит козни. Метод вроде того, что мы применяем здесь, разрушит его путы раньше, чем его самого. Мы подпалим ему перья, но он улизнет. – Она сунула в рот ложку, прожевала еду и добавила: – Но обдумать это стоит. Может, удастся найти обходной вариант. Хорошая мысль, милый.
– Ты меня с собой не берешь, только думать и остается.
– Не беру. И не проси.
– Ха! – выпалила Светлячок. – Папа, ты слишком ценен.
– Благословенная Баку! – прикрикнула Взятая на дочь. – Уймись, бесенок!
– Не могу! Я вся в родителей.
Это еще что за выкрутасы? Что-то из репертуара настоящих семей – по крайней мере, в моем представлении? Когда мне было столько же лет, сколько сейчас Светлячку, в моей семье случалось нечто подобное, пока на нас не посыпались градом беды. Хороших дней потом на нашу долю выпадало мало, как мы ни старались бодриться.
– Вспомнил что-то печальное? – заметила перемену в моем лице Озорной Дождь.
– Кое-что из детства.
Все уставились на меня, и стало неловко.
– Ты напоминаешь мне сестру нашей Госпожи, Душелов. Она тоже постоянно читала мои мысли.
– Прости, милый. Не хотела. На самом деле я не знаю, о чем ты думаешь. Пожалуй, это к лучшему.
– Папа, у меня предложение, – хихикнула Светлячок. – Не думай о том, что может принести тебе неприятности.
– Баку, это не смешно, – пожурила ее Озорной Дождь. – Если бы я умела читать мысли, неприятности были бы в первую очередь у тебя.
– Значит, когда Светлячок так говорит, это не смешно, зато когда говоришь ты – прямо ухохочешься?
– Так и есть. Я – исключение.
Шин скривился. Светлячок хмыкнула и пробормотала что-то насчет похотливых мыслишек. Я предпочел не разевать рта.
Несмотря на все увещевания, Озорной Дождь своей ухмылочкой намекнула, что ей известны мои грязные фантазии. Или я слишком мнителен? Она так молода – может, и не догадалась ни о чем.
– Мечтай-мечтай, папуля, – сказала Светлячок.
Вот уж не думал, что дочка  способна читать мои мысли.
– Ты опять испугался, – произнесла Широнеко. А ведь она на шесть лет моложе моей жены. Затем попросила: – Шин, дай-ка мне еще бараний шашлычок.

Хорошо быть на короткой ноге с могущественными Взятыми. Не применявшиеся для поддержки с воздуха ковры доставляли провизию, которой никогда не хватало на всех, но всегда хватало некоторым.
Повезло мне и в другом. Если не считать колдунов, слишком занятых, чтобы за мной шпионить, рядом не было братьев Черного Отряда и никто не обращал внимания на то, как я наслаждаюсь коротким медовым месяцем.
Одно плохо: полеты на ковре меня скоро доконают, если только мне не посчастливится быть убитым раньше.
Ладно, буду жить сегодняшним днем. Жизнь слишком сурова, чтобы упускать даже самую малую возможность порадоваться.
Я давно зарубил себе на носу: любые перемены – к худшему. Не важно, хорошо тебе сейчас или плохо. В мгновение ока ситуация может стать просто невыносимой.

Через неделю на нас обрушились прескверные неприятности. Началось все с того, что солдаты разбудили какое-то тысячелетнее зло, вроде Властелина, а то и похуже. Если бы все бойцы не были к этому готовы, если бы все колдуны не бросились мгновенно к огню, тысячи простых воинов восточной армии полегли бы костьми.
Вопреки этому успеху у Костоправа наконец-то появилась настоящая работа. Причем в избытке.
Лес, окружавший Призрачные Земли, пострадал куда сильнее, чем армия Шепот. Дороги были разрушены. Вековые сосны, пихты и ели переломаны и сожжены. У наших колдунов не было времени тушить пожары, они были слишком заняты уничтожением чудовищ и спасением собственных шкур. Казалось, нам придется спасаться бегством.
Но тут решил позабавиться бог погоды.
Пошел дождь.
Настоящий ливень – такие приходят в Алоэ с летними ураганами с севера. Поливало трое суток. Взятые и колдуны продолжали воевать с тварями, а остальные попрятались по хижинам, безуспешно пытаясь согреться и обсохнуть. Вода затопила лагерь, ведь саперы Шепот не видели необходимости в сооружении полноценных водоотводов.
Вода в речке все поднималась. Мост смыло – а ведь он был построен на совесть. Размывало лагерный вал.
Одно утешало: прекратились лесные пожары.
Потом нас порадовало и другое: тварь, ставшая причиной пожаров, боялась воды пуще, чем той боялся огонь. Не знаю, поймете ли вы, о чем я.
Ливням сопутствовали грозы и жестокие циклоны. Одна из новых Взятых переняла у покойной Зовущей Бурю способность повелевать грозами – или, по крайней мере, отводить молнии.
Их она направляла в оживших мертвецов, чтобы колдуны калибром поменьше могли подбираться к ним и рубить на куски.
Куски последнего, сильнейшего чудовища были упакованы в ящики. Когда земля просохнет и можно будет снова разводить костры, эти ящики сожгут дотла, а пепел развеют над речкой.
Гранитная крепость буквально притягивала к себе молнии.
Каждый удар рассеивал крошечную часть колдовской защиты. Удары не прекращались. Когда унялась буря, пошли в ход магические молнии. Озорной Дождь была верна своей стратегии. Волшебная оборона медленно таяла, словно постройка из соли под дождем.
После бури на нас обрушились солнце, влажность и непривычные для Призрачных Земель комары. Но в арсенале бывалого вояки Хромого оказалось отгоняющее насекомых заклинание, которым он счел необходимым поделиться.
Даже мерзавцы порой способны на хорошие поступки.
Моя благоверная не теряла бдительности. Когда дожди прекратились, она за считаные часы определила, что пробуждения новых мертвецов ждать не следует. Теперь всем, начиная с нее и заканчивая младшим подмастерьем кузнеца, следовало сосредоточиться на главной цели.
Черт побери, да только слепой сейчас не понял бы, почему женщина в Башне так рассчитывает на мою здешнюю зазнобу.
Озорной Дождь – живое воплощение воли Госпожи.
– В этот раз полетишь со мной, – сказала Взятая после завтрака.
Вся семья собралась у летучего ковра. Стояло чудесное осеннее утро. Озорной Дождь сжала мою правую руку. Светлячок испуганно цеплялась за левую. Ее мать не боялась, напротив, была спокойна и уверена в себе.
– Скоро все закончится. Хочу, чтобы ты был рядом.
Правда? Я не слишком обрадовался. Подумалось, она просто хочет, чтобы ее деяния остались в истории. Вероятно, Озорной Дождь, как и наша дочь, глядит в будущее без оптимизма.
Я занял привычное место на ковре, как в плащ укутавшись в необъяснимую и неизбывную грусть. Светлячок не отпускала меня. Шин был даже смурнее, чем обычно. Озорной Дождь без умолку бормотала под нос, но мне удавалось разобрать лишь навевающие тоску обрывки.
Вскоре печальные звуки и уныние покинули нас. Денек выдался славный.
Утро было удивительно ясным. Солнце встало, но до полудня еще оставалось время. Поблизости не было опасных тварей. Призрачные Земли практически перестали быть таковыми. Внизу виднелись широкие выжженные полосы. Мы истребили древних мертвяков и их нынешних союзников. Лишь гранитная крепость еще бросала вызов нашей обожаемой Госпоже.
Озорной Дождь привезла нас на то место, откуда они с девочками наблюдали за крепостью. Здесь нас в прошлый раз покинул Анко, а Куронеко и Широнеко продемонстрировали чудеса скрытности и умелого обращения с теневыми горшками.
От природного очарования не осталось и следа. Земля была голой; только обугленные пни вдоль шрама на земле, где раньше был защищавший крепость барьер.
Земля была черной, местами остекленевшей. Пепел давно смыло ливнем.
До нашего прихода здесь было куда красивее.
Озорной Дождь перефразировала старую поговорку:
– Превратив все в пустыню, мы назовем это победой.
Затем добавила, не уточняя, что конкретно имеет в виду:
– Удивительно, правда?
Для меня удивительным было то, как она укротила Призрачные Земли. Ее – наши – войска в сравнении с врагом понесли несущественные потери. Она завоевала один из двух считавшихся неприступными регионов мира. У меня не было сомнений, что ей сдастся и гранитная крепость. Если понадобится, с тем же подходом можно покорить и равнину Страха. Нужна лишь воля Госпожи, – впрочем, я не рассчитывал, что та отдаст такой приказ.
По правде говоря, я понятия не имел, зачем мы ведем эту войну. Да, нужно истребить оставшихся мятежников и воскресителей. Моя жена и дети намекали, что дело может касаться Портала Теней, но… я подозревал, что истинная причина иная.

Мы висели в пятнадцати футах над землей. К нам присоединились другие Взятые. Никто не болтал попусту. Все осматривали частично убранные поля. От ливня они не пострадали; защитные чары спасали даже от гнева природы. Проклятье!
В прошлый раз в полях мы видели людей. Сегодня – ни души. Животных тоже не было. Прежде мне попадались на глаза овцы, коровы, козы и свиньи.
– Они прочно окопались.
– Да, – ответила Озорной Дождь. – Я надеялась на переговоры.
– После того, что ты учинила в Призрачных Землях?! – выпалила Светлячок.
– Наверное, ты права.
Взятая произнесла что-то на языке Владычества. Ковры разлетелись; их хозяева принялись искать в барьере уязвимые места.
Барьер наверняка серьезно ослаб. Я не видел ни легких искр, ни магической пелены, ни облачков тумана, которые иногда появлялись на его границе.
Озорной Дождь подвела ковер так близко, что у меня зубы заломило от магии. Мы стали медленно подниматься.
Взятые вернулись, чтобы на древнем языке отчитаться о находках.
Светлячок обнимала меня все крепче.
Анко спрыгнул с ковра, невзирая на высоту. Он проскользил по стенке невидимого купола, увеличиваясь в размерах. Когда приземлился, то был по-прежнему гибким и сухопарым, но вдвое больше самого огромного и злобного тигра.
Ага. Теперь понятно, почему чудища в клетках так боялись нашего трехглазого котика.
В новом облике Анко внушал ужас.
Я надеялся, что мои дети не выкинут чего-то подобного. Мне и так хватало кошмаров.
Озорной Дождь громко, но спокойно произнесла что-то на теллекурре. Умница Костоправ услышал несколько знакомых существительных, что позволило ему распознать язык, но не более того.
Началось какое-то безумие. Ковры снова разлетелись; на них остались только Взятые. Всех прочих, включая меня, детей, их тетушек-охотниц и колдунов, высадили.
Похоже, операция началась.
Гриб Костоправ не понимал, что творится, пока не увидел собственными глазами. А то, что он увидел, почти не имело отношения к тому, что творилось на самом деле.
Он лицезрел лишь то, что Озорной Дождь хотела показать жителям крепости. Тем, впрочем, на любые представления было наплевать.
Взятые не нашли в куполе уязвимых мест. Напротив, обнаружили, что барьер прочнее, чем предполагала Озорной Дождь.
Широнеко задала не по годам разумный вопрос:
– Почему эти люди не укрепляют защиту?
– Папа, кончай корчить страшные рожи, – шепнула мне Светлячок.
– Хороший вопрос, Широнеко, – ответила Озорной Дождь. – Стоило ожидать, что они примутся восстанавливать разрушенное нами.
– Может, они настолько уверены в своей магии?
– Они хотят, чтобы ты продолжала то, что делаешь, – вставила Куронеко.
До летописца Черного Отряда дошло.
– Они нас измором берут!
После грозы наши колдуны едва волочили ноги. Им приходилось работать дольше, чем солдатам с топорами и лопатами. Колдовство истощало не только тело, но и дух. Даже Взятые не щадили себя в сражениях с могущественными древними чудовищами и восставшими мертвецами.
Казалось, еще чуть-чуть, и барьер не выдержит, но Взятые были убеждены, что его не пробить.
– Дорогая, ты пляшешь под дудку врагов и изматываешь себя, – произнес я. – Что, если за этим барьером еще один, не менее прочный? Кто эти люди – воскресители или мятежники?
– Если верить пленным – воскресители.
Некоторые пленники предпочли откупиться от казни и теперь выполняли грязную работу в лагере.
– Кто-нибудь знает, как им удалось создать такой невероятный и удивительно прочный…
– Нет! – отрезала Взятая с таким отчаянием, с такой злобой, что Светлячку даже не понадобилось одергивать меня.
Я и сам понял, что с вопросами пора заканчивать.
Черт побери! В чем же дело?
Несколько минут спустя моя жена успокоилась и заявила, что штурм откладывается. Она не собиралась и дальше потакать желаниям врага.
– Времени у нас предостаточно, – сказала Озорной Дождь. – Не стоит торопиться и допускать ошибки.
И я сообразил: пока сильнейшие воины и колдуны Госпожи вязнут здесь, в других краях могут начаться волнения. Я промолчал. Жить легче, когда держишь язык за зубами.
Озорной Дождь оставила двоих Взятых, поручив им барражировать вокруг крепости впритирку к земле, чтобы не попадаться на глаза врагу.
Анко тоже остался.
Всем прочим был предоставлен вечер отдыха.
Самой себе Озорной Дождь предоставила вечер уединения. Нам было настрого запрещено мешать ее мрачным раздумьям.

Я достиг того возраста, когда по ночам нужно ходить по малой нужде. Если Светлячок не шастала по теням с братом, она забиралась ко мне в кровать, – должно быть, так ей спалось спокойнее. Я считал, что она уже слишком взрослая, но никто не придавал этому значения. Обычно я вставал осторожно, чтобы не потревожить ее.
В эту ночь она тоже забралась ко мне, но не одна. С ней была и моя жена. Фантазии Костоправа наполовину сбылись.
Справив свои дела, я вернулся и убедился, что мне не почудилось. Прошептал:
– Не спишь? Откуда ты взялась?
– Не волнуйся. Обними нас. Нам это необходимо. И спи дальше.
Наутро я все записал, как только добрался до чернильницы. Когда закончил, уже сомневался, произошло ли это на самом деле. Вдруг я принял желаемое за действительное?
В любом случае ни во сне, ни наяву не случилось ничего серьезнее объятий.

– Остались ли выжившие призраки или мертвецы? – Озорной Дождь погрозила мне пальцем. – Без шуточек. Я имею в виду тех, кто уже был мертв.
Казалось вероятным, что в Призрачных Землях уцелело еще немало неупокоенных духов. Война с ними не входила в наши планы. И какое дело до них сейчас?
– Мой муж любит говорить, что выжившие есть всегда. Хочу найти свидетелей тех времен, когда здесь поселились первые беженцы из Владычества.
На совет собрались все Взятые и несколько старших колдунов. И они услышали, как меня назвала Озорной Дождь. Взятые были ошеломлены; Шепот выглядела так, будто ее то ли убило горем, то ли хватил апоплексический удар. Хромого затрясло в припадке. Моя благоверная сделала вид, что ничего не замечает.
Обычным колдунам было все равно – не считая тех, кто служил в Отряде. Теш Канючий Зоб и Молчун опешили. У Чодроза Дохломуха едва не отвалилась челюсть.
Ох и наслушаюсь я по дороге назад.
– Все сведущие в некромантии отправятся на поиски призраков, оживших мертвецов и других подобных существ, способных в мельчайших подробностях рассказать о событиях последних веков, – распорядилась Озорной Дождь.
Свое решение она не объяснила, но даже конченым идиотам стало понятно, что ей хочется узнать о каком-то конкретном событии. О событии, вне всякого сомнения, связанном с удивительной крепостью.
Вероятно, пришла к выводу, что слабое место в обороне замка следует искать в его истории.
Она никому не сказала, что ищет. Это была золотая иголка в стоге сена.
Чем обусловлена такая скрытность? Желанием показать, кто главный? Или излишняя откровенность опасна для Озорного Дождя? А может, сосредоточившись на поисках конкретной информации, охотники могут упустить из виду нечто более важное?
Или все сразу, и не только?
Совет закончился без лишних обсуждений. Взятые не усомнились в том, что ценная информация существует.
Я не переставал удивляться тому, что все беспрекословно выполняют приказы, не выдвигая без спросу собственных предложений.
Напоследок Озорной Дождь скомандовала:
– Разделитесь. Обыщите каждый уголок Призрачных Земель. Любые находки тут же везите ко мне. Вперед, на охоту!
Это снова заставило всех подумать, что Призрачные Земли таят сокровища дороже золота.
Или нас умышленно пустили по ложному следу?
– Теперь она играет с огнем, – прошептала Светлячок.
Мысли вслух. Девочка озабоченно посмотрела на меня.
Я притворился, что не услышал. Она ведь не умеет читать мысли. Решив, что пронесло, она успокоилась.
Озорной Дождь вызвала Взятых, облетавших гранитную крепость. Их сменили Баку, Шин и Анко. Те, кто способен перемещаться сквозь тени, могут передавать сведения быстрее любого гонца на ковре.

Моя память ухудшалась не по дням, а по часам. Как скоро наступит тот момент, когда я забуду все, что не записал сразу и не перечитывал ежедневно? Случись это только со мной, я решил бы, что старческое слабоумие подкралось раньше срока, но в последние дни даже у Взятых начались провалы в памяти.
Надо было прихватить с собой Сану. Она-то все запомнила бы.
К чему я это написал?
Наше будущее под угрозой, почему я расслабляюсь? Нужно записать… что-то для моей жены?
Что? Не знаю, что я должен сделать. Лечить некого. Как обычно.
Мне страшно. Ничего не понимаю. Если бы не любовь и поддержка дочери, я бы не… я бы не представлял…

Потусторонние выжившие не желали попадать в эпицентр нынешней борьбы за власть.
– Они есть, но прячутся, – сообщила моя жена за ужином. – Я все равно их найду. Они расскажут, что мы хотим знать.
Для нее это было очевидно.
Набравшись смелости, я заметил:
– А лет через четыреста какой-нибудь одержимый призовет на помощь наши призраки.
Этим одержимым вполне может оказаться та, кто дала приказ о вторжении в Призрачные Земли. Только свита у нее будет новая.
Озорной Дождь вперила в меня неласковый пытливый взгляд.
Обычно в такие моменты Светлячок выдавала едкие замечания. Куронеко тоже могла сказать что-нибудь глубокомысленное, но неуместное. На этот раз обе промолчали. Ладно. Может, я снова перегнул палку?
Мне было все равно. Я был изможден и физически, и эмоционально. По-прежнему переживал из-за того, что Озорной Дождь назвала меня своим мужем, пусть я и знал, что мучить себя из-за этого глупо.
После продолжительного молчания, когда никто не осмеливался взглянуть друг другу в глаза, Озорной Дождь произнесла:
– Милый, давай-ка прогуляемся после ужина.
– Как хочешь.
– Еще как хочу, любимый. Тебе уже страшно? Должно быть страшно. Готовься.
Черт! Еще бы мне не было страшно! Очень страшно. Кажется, дело идет к весьма болезненному разводу.

Мы приблизились к ямам. Сейчас в них не было пленников. Клетки разобрали на дрова.
Пока мы шли, Озорной Дождь молчала, но стоило нам остановиться, как она вдруг схватила меня за руку.
И уставилась в заполненную водой яму. Мои мысли путались. Я дергался от любого прикосновения моей женщины.
Дурные предчувствия понемногу улетучивались.
Она заметила, что я расслабился. Придвинулась ближе, и мы соприкоснулись плечами и бедрами. На меня опять накатила неуверенность.
Что на уме у Озорного Дождя?
Я готов был растаять, как свежепосоленный слизняк.
– Всю ночь не могла глаз сомкнуть, – начала она и сразу умолкла, оставив меня в предынфарктном состоянии. Через десятисекундную вечность пояснила: – Мне пришло в голову, что с геологическим строением Призрачных Земель что-то не так.
Что? Какого хрена?
– Некоторые из этих гранитных холмов можно назвать молодыми образованиями. Но на граните обычно не растут даже хвойные деревья, не говоря уже о широколиственных. Так?
– Наверное. – Я ничего в этом не смыслил.
– И почвенный слой на гранитной подстилке почти неплодороден, это песок и камни. Растут на нем разве что кусты и чахлые сосенки. А здесь совсем другая картина. Местную растительность можно назвать буйной. Встречаются и широколиственные деревья. А откуда взялись луга, на которых можно нарезать блоков из чернозема, до пятнадцати футов высотой?
Я понятия не имел, к чему она клонит и как я должен на это отвечать. Чтобы казаться умным, я молчал и ждал продолжения.
– На настоящих гранитных почвах поляны образуются потому, что земли недостаточно, чтобы деревья пустили корни.
Похоже на правду. Я этого не знал. Полагал, что деревья не растут там, где им не хватает питательных веществ.
Моя благоверная догадалась, что я в этом вопросе профан, но не стала на это указывать. Деревья ее, в общем-то, не интересовали. Интересовала ее удивительная крепость.
Каким-то образом мальчик-тень и кот-тень узнали правду, которую моя жена так усердно искала. Но человек-гриб узнал гораздо позже.
Как и все остальные.

30. Наши дни: Рассвет

Очередной семейный завтрак. Дети за столом. Охотницы тоже. Озорной Дождь – рядышком, рукой подать. Наши колени даже соприкасаются. Светлячок – справа от меня, хмурая, словно бабка, что в вечно дурном настроении. Того и гляди забрюзжит. Моя жена – томная, развратная, как будто только и ждет, чтобы изнасиловать старину Костоправа, но не может сделать этого при свидетелях.
Ну и воображение у меня.
Я был не веселее дочери. С чего мне веселиться? Такое предчувствие, будто нам грозит наш индивидуальный конец света.
Тут я задумался, с чего это вдруг пришел к такому выводу. В чем здесь логика?
Как бы то ни было, сначала нам предстоит сровнять с землей крепость.

Кто-то обнаружил подходящего призрака для моей благоверной. Я не присутствовал при допросе; напротив, меня попросили свалить как можно дальше. Еще и двух Взятых со мной отправили, чтобы я не вздумал ослушаться.
Зачем?
К счастью, этими двумя оказались не Шепот с Хромым. Перо и Бывалый еще притворялись нормальными людьми и не кичились своей крутизной. По меркам Взятых они были молоды.
В их присутствии Анко, Шину и Благословенной Баку не нужно было нянчиться со мной. Куронеко и Широнеко отправились с нами, вероятно, чтобы помочь Взятым, если вдруг я психану и сбегу. А может, чтобы приглядывать за Взятыми, если те на ножах с Шепот и Хромым.
Раньше я не общался так близко с Пером и Бывалым. Да они и не были болтливы. Я не мог прочитать по лицам, что это за существа. Знал лишь общее: эти мужчина и женщина любили друг друга до того, как их Взяли. Любят и теперь.
Мои мысли занимали только Озорной Дождь, ее пленный призрак и мои дети. Особенно дети.
Зная их истинную сущность, я все равно хотел оградить их от ужасной действительности.
И чувствовал себя глупо каждый раз, когда об этом думал.
Мое изгнание не затянулось. Однако игнорировать меня перестали еще не скоро.

Озорной Дождь собрала всех больших шишек:
– Призыв к мертвым возымел действие. Подтвердились мои подозрения, вызванные необычной геологией Призрачных Земель. Теперь я знаю, что это наследие древнего конфликта.
Взятая выражалась излишне педантично, но видно было, что она едва не подпрыгивает от нетерпения. Если это замечал я, то остальные Взятые и подавно.
– Они проложили под защитным куполом сапу!
Они? О ком она говорит?
– Сапа еще существует. Ею пользовались двенадцать лет назад. В бурю ее затопило и частично засыпало, но мы можем восстановить ее и воспользоваться ею так же, как это делали воскресители. Однако нельзя исключать, что они помнят, как обошли барьер, и догадываются, что мы способны поступить так же.
Мне хотелось завопить. Что за чепуху она несет?! Если эту крепость построили не воскресители, то кто? И почему уступили ее?
Благословенная Баку уселась рядом со мной, когда ее мать заговорила.
– О чем она? – прошептал я.
Ответа я не ждал. На такие вопросы дети не отвечали.
Поэтому я весьма удивился, услышав голос Светлячка. Ничего нового, впрочем, она не рассказала.
– Папа, крепость построили не воскресители. Они лишь захватили ее.
Дальше я сидел разинув рот и гадал, не мог ли я знать это раньше, но забыть. Память с каждым часом все хуже. Я старался немедленно доверить бумаге все новости.
Может, пора писать о настоящем времени, чтобы не забыть происходящее в данный момент?
Светлячок прижалась ко мне и стиснула мою руку:
– Папа, не волнуйся. Так надо.
Ее голос был печален.
Озорной Дождь скомандовала:
– Вперед!

Но это вовсе не было призывом к немедленным действиям. Прошло целых восемь дней, в течение которых никто не проявлял заметной активности. Озорной Дождь брала меня на воздушную разведку, в основном вдоль дорог к Алоэ и к гранитной крепости. Первая дорога была закончена и опробована; по второй двое людей могли дойти до защитного барьера, ни за что не зацепившись и не ободравшись о колючие кусты, только при условии, что будут шагать, прижавшись плечом к плечу.
Повсюду нас сопровождали охотницы. Они постепенно прониклись симпатией к старику, с которым квартировалась их командирша. Светлячок тоже летала с нами; ее можно было принять за младшую сестру охотниц.
Мы не делали ничего значимого или необычного. Разве что моя жена распорядилась возобновить ленивые попытки пробить крепостную защиту. Никто не ожидал, что обитатели крепости воспримут их всерьез.
Эти атаки не отнимали много сил. Ничем более не занятые Взятые денно и нощно перевозили припасы. «Штурм» был лишь прикрытием.

– В крепости должны догадаться, что мы что-то замышляем, – сказал я Светлячку.
– Ну, еще бы.
Мы сидели рядышком на гнилом бревне в не тронутой недавними сражениями районе Призрачных Земель. Солдаты из батальона Шепот развлекали нас попытками расчистить найденную Озорным Дождем сапу.
Развлечение было так себе.
Девочка добавила:
– Они не поверят, что мы можем просто взять и уйти. Мы должны напасть именно так, как собираемся. Другого пути нет.
– Да, наверное. Постой-ка! Мы знаем, кто в крепости сейчас, но не знаем, кто был там раньше. Кто ее построил?
Она пожала плечами:
– Какая разница?
Ее поведение было вполне типичным. Никто ни о чем не расспрашивал, все просто выполняли приказы.
Разумеется, кроме меня. Я из тех, кто всегда требует ответов и объяснений.
Начало сапы находилось в полумиле от защитного барьера, за взгорком, покрытым опаленными деревьями и кустами. Прокладчики выбрали это место, потому что его не видно из крепости. Даже сейчас вход оставался скрыт, но, учитывая, что значительная часть маскировки сгорела, я не сомневался: осажденные заметят нашу активность и поймут, что к чему.
Солдатам досталась работенка не из легких: выкачивать воду, вырубать клубки корней, укреплять стены и потолок досками, чтобы не обвалились. Все были по уши в грязи. Я радовался, что мне не приходилось в этом участвовать. Меня бросало в дрожь от одной мысли о том, что придется пробираться в этой тесноте, темноте, холоде и сырости.
Саперы работали короткими сменами. После мылись горячей водой и харчились посытнее, чем остальные. Никто не жаловался.
Мое присутствие и скорая помощь всем, кто получал травмы, тоже поднимали боевой дух.
Воевать не с кем. Дороги построены. Большинству солдат нечем заняться, пусть Озорной Дождь и посылает некоторых в дебри неизвестно зачем. Меня в подробности не посвящают.
Озорной Дождь попала в затруднительное положение. Она хотела отправить несколько полков в места постоянной дислокации, но опасалась, что после преодоления магического барьера каждый меч и каждое копье будут на счету. Не верилось, что в крепости окажется много врагов, но точными данными мы не располагали. Никто из наших пленников не бывал внутри. Они считали жителей крепости самостоятельной группировкой, совершенно обособленной от остальных воскресителей. Пленники были уверены, что Порталы Теней находятся в крепости. Возможно, они уже открыты.
Несмотря на такую вероятность, ни Озорной Дождь, ни командование в Чарах не спешили. Мне казалось, что Госпожа вовсе утратила интерес к Призрачным Землям, не сомневаясь, что ее подданные справятся сами.
– Знать бы, что творится внутри, – проворчал я.
– В крепости? Всем бы хотелось это знать, папа. Но барьер слишком прочен. Тут и ясновидение не поможет. Маме это даже нравится.
Да уж. Озорной Дождь неоднократно говорила о том, как здорово было бы узнать, кто возвел столь удивительное сооружение.
– Я кое-что придумал, – сообщил я. – Напомни мне рассказать об этом маме.
– Гм?..
– Она все переживает, что не может отпустить солдат. Я знаю, как решить этот вопрос.
– Гм?..
– Жители крепости не укрепляют защиту. А значит, не хотят показать нам, как на самом деле они уязвимы.
– Нет, папа. Это значит, что им неизвестен способ ее укрепить, потому что барьер был создан еще до них.
– Ох ты ж!..
Это было настолько очевидно, что я почувствовал себя полным идиотом.
Сбоку от Светлячка примостился Молчун. Моя дочь жестами показала:
– Привет, дядя. Как самочувствие? 
– Хорошо,  – ответил Молчун. – Ты ни в одном жесте не ошиблась. 
Девочка радостно улыбнулась. Ее отца передернуло.
А я и не знал, что Баку учится языку жестов у «дяди» Молчуна.
Надо это запомнить. Еще один способ наблюдать за мной.
– Землекопы очень не хотели быть обнаруженными, раз начали сапу отсюда, – сказал я.
– Они не знали, чего ожидать,  – объяснил Молчун. – Их к тому моменту не много осталось. 
Большинство, вероятно, отбивались от голодных тварей Призрачных Земель.
– Неожиданное нападение, – кивнул я. – Разумно. Но нас-то много. Почему просто не прорыть траншею?
Молчун слегка нахмурился, будто подумал, что в обществе красоток у меня размякли мозги.
– Это позволило бы противнику держать точечную оборону. К тому же, начни мы копать траншею, барьер просто опустится. –  Он сделал движение вниз правой рукой, будто что-то прижимая.
– Без разницы, насколько глубоко копать?
Молчун кивнул:
– Сапа – единственный способ. 
– Паршиво, – вздохнул я. – Я в нее не полезу.
Молчун ухмыльнулся:
– Слабак. 
Со слухом у него все отлично. Он уловил нотку паники в моем голосе.
– Боюсь тесных помещений, – признался я. – А еще не люблю, когда ноги мокрые и вода за шиворот капает.
Ухмылка Молчуна растянулась до ушей. Он считал, что пора Костоправу повзрослеть.
Откинувшись на толстую, не меньше ее самой в обхвате, ветку, Светлячок уставилась на небо:
– Папа, не забывай, что в тебе нет ничего особенного.
Не успел я обидеться, как она продолжила:
– Единственное, что тебя выделяет, так это то, что мама очень сильно, по-настоящему тебя любит. Даже сама удивляется, не говоря уже об остальных.
Светлячок умолкла.
Этих слов мне вполне хватило.
Канули в вечность несколько длинных безмолвных секунд. Затем Светлячок выпрямилась, подвинулась ко мне, положила голову мне на плечо и обвила мою руку:
– Но я ее понимаю.
Она расплакалась.
Мне тоже хотелось разрыдаться, хотя бы от разочарования. Ведь я по-прежнему не понимал, что происходит.
Молчун тоже был в недоумении.
Сестры и шлюхи…

Ужин. Озорной Дождь так близко, что я едва не таю от ее тепла. Куро и Широ ухмыляются, наверняка мысленно посмеиваясь надо мной. Старый отрядный лекарь, кажется, окончательно спятил и всерьез принимает свои фантазии за реальность. Может, пойти утопиться?
Однако события развивались. Не имея возможности перечитать свежие записи в Анналах, я помнил лишь случившееся в самые последние дни. При этом мои воспоминания о том, что было до нашего прихода на восток, оставались ясными.
Меня это пугало. И сбивало с толку.
Почему я забываю свою нынешнюю жизнь?
Тем не менее частичной компенсацией за потерю памяти была близость с Озорным Дождем, пусть и без некоторых привилегий брака.

Была полночь. Только узкий серп луны освещал ночной лагерь. Взятые носились туда-сюда. Темнота меня не беспокоила. Зачем мне свет, если я гриб?
После заката лагерь покинуло несколько небольших групп. Это могло означать, что сапа готова к использованию, – вот только солдаты направлялись вовсе не к ней, а в лесные дебри, как будто Озорной Дождь решила окружить крепость и не позволить никому из ее обитателей сбежать, когда праведный гнев обрушится на их головы. Мои подозрения вскоре окрепли – Хромого отправили наблюдать за крепостью с воздуха.
Раздав последние указания, Озорной Дождь вернулась ко мне. Вместе со мной ее дожидались Куронеко и Широнеко.
Охотницы сильно волновались. Примерно как перед первой брачной ночью.
Моя любовь сказала:
– Пора.
Куронеко ответила:
– Да, сударыня.
Обе девушки забрались на ковер.
Озорной Дождь спросила меня:
– Муженек, ты никак в землю врос? Хочешь все пропустить?
– Э… нет. Лечу.

Мы летели в пятидесяти футах над самыми высокими уцелевшими деревьями в сторону гранитной крепости.
– А где дети? – спохватился я. – Почему не с нами?
– Заняты.
Значит, блуждают по теням.
Озорной Дождь остановилась у самого барьера. Всем было не по себе. Наверху крепости одиноко светил огонек. Казалось, внутри не беспокоятся о возможном нападении.
Я не видел ничего уже на расстоянии вытянутой руки.
Где-то в лесу передвигались солдаты, летали Взятые, обмениваясь друг с другом информацией…
– Приготовьтесь! – прошептала Озорной Дождь. – Закройте глаза! Три… два… один…
Я успел прикрыть глаза рукой, но меня все равно ослепила бледная вспышка.
Одна из охотниц выругалась, что было само по себе удивительно.
– Началось, – сказала моя благоверная.
Вспышка была сигналом.
В сотне ярдов за барьером вздыбилась земля. Из-под земли полился зловещий свет, окрасив все в красно-черные тона. Сразу стало понятно, что обитатели замка приготовили засаду.
Из-под земли появились не солдаты, а Анко в демонической форме. Прыгая от одного теневого горшка к другому, он стремительно и жестоко расправлялся с затаившимися врагами.
Я улавливал лишь нечеткие эпизоды. Слишком многое происходило разом. Тут и там взрывы открывали солдатам путь наверх.
Человек-гриб был удивлен не меньше защитников крепости. У него и мысли не возникло о том, что подземных ходов может быть несколько.
За шесть минут вся территория внутри барьера, не считая самой крепости, перешла во владение Госпожи и ее наместницы Озорного Дождя. Несколько сильных колдунов-воскресителей отправились в мир иной.
Со своего поста я мало что видел. Но мне и не нужно было видеть, чтобы понять: моя жена нанесла врагам империи очередной удар, еще более тяжелый, чем в Хонно.
– Отлично, – прошептала Озорной Дождь. – Превосходно.
Она направила ковер вниз и в сторону от барьера. Через считаные минуты я оказался нос к носу с кошмаром, которого ждал уже несколько дней.
Мы приземлились у входа в сапу. Озорной Дождь сошла с ковра, Куро и Широ – за ней. Все трое повернулись ко мне.
Охотницы были еще подростками, но нисколько не боялись темноты и сырости. Моя жена тоже не придавала большого значения прогулке по сапе. Кто же из нас тогда маленькая плакса?
Ну уж дудки, Костоправ не ударит в грязь лицом.
Иначе ему будут это припоминать ежедневно ближайшую тысячу лет, ну, или, по крайней мере, до того, как он попадет в руки Землероя.
Костоправ сглотнул и отправился в грязную темноту.

Клянусь богами: вытащив свою перепачканную задницу из-под земли, я услышал пение сверчков. Я был настолько ошеломлен, что забыл обернуться и помочь девушкам. А еще я забыл, что для сверчков сейчас не сезон.
Под защитным куполом времена года вообще не менялись. Это был своего рода гигантский парник, где всегда стояла урожайная пора.
Безусловно, это настоящее чудо. Но я еще не очухался от прогулки по сапе. Потребовалось время, чтобы понять: сражение закончилось. Мою жену обступили дети и кот. Я не гадал, откуда они взялись. Едва заметил, как Куро и Широ указали на крепость, болтая на языке, о существовании которого, по идее, не могут знать современные дети.
Хотелось помыться. Отлежаться в горячей ванне. Вот только… для этого нужно было еще раз проползти по сапе. Разве что…
– Дорогая, может, нам с детьми поселиться здесь? Место красивое, рядом ни души, никто не станет беспокоить по пустякам.
Весьма противоречивое суждение, учитывая, что прямо сейчас мы активно беспокоили нынешних жителей.
Вместо смешков и шуточек я поймал странные взгляды Озорного Дождя и охотниц, как будто невзначай затронул неудобную тему.
Тогда я опустился на землю и мигом уснул, невзирая на грязь и сырость.
Возможно, мне помогли.
Когда я проснулся, горизонт на востоке уже рыжел. Наступало утро. Еще немного, и станет ясно, что оказалось в наших руках.
Мы направились к гранитной крепости. Несмотря на ее внушительный вид, я не сомневался, что Озорной Дождь найдет к ней подступ.
Оказывается, пока я спал, Анко спрятал вокруг крепости множество теневых горшков.
Перо с Бывалым протащили свои ковры в разобранном виде через сапу и теперь собирали их.
Озорной Дождь созвала своих любимцев:
– Нас поджидают несколько сильных колдунов. Нужно взять их живыми, если получится. Есть и другие люди. Они нам не враги. Не убивайте тех, кто не сопротивляется. Это все. Собирайтесь. Начнем, как только Перо с Бывалым будут готовы.
Я подошел на ее зов. Охотницы энергично помогали Светлячку приготовить скудный завтрак.
Какому-то бедолаге пришлось тащить по сапе кухонный скарб. Возможно, не одному, ведь здесь собралась целая толпа голодных ртов.
Светлячок выглядела рассеянной. Всех одолевали тяжелые мысли.
– Что с детьми? – спросил я Озорной Дождь.
– Куро и Широ? Скоро они увидят, где родились. Возможно, даже встретят матерей. А Светлячок обижена, потому что ей не дают заниматься своими делами. – Она усмехнулась. – Надеюсь, я пахну получше тебя. Наверное, зря надеюсь.
Обычно в таких ситуациях мужчины строят из себя благородных рыцарей. Но только не ворчуны вроде старины Костоправа. Впрочем, мне хватило ума не жаловаться вслух.
Меня всерьез озадачили слова о том, что девочки могут встретить матерей. Выходит, они родом из этой странной крепости? Что, если и моя прекрасная жена появилась на свет здесь?
Она прочитала мои мысли:
– Нет. Я родилась не здесь.
Не знаю почему, но я ей поверил. Кто-то в этой крепости массово производил Озорных Дождей и Тидэс Эльб, а затем подбрасывал их туда, где привечали сирот. Вроде того как лягушки мечут икру. Наплоди сколько получится – кто-нибудь да выживет и продолжит род.
Я взял Озорной Дождь за правую руку, а Широнеко за левую и пощупал пульс. Моя жена была взволнована. А сердце девушки колотилось так, что мне стало боязно за ее здоровье. С Куронеко было то же самое.
Солнце озарило горизонт.
Граница между светом и тенью опускалась на восточную стену крепости. Когда она дошла до основания, моя благоверная взмахнула рукой и выкрикнула приказ на древнем языке, которым в последнее время предпочитала пользоваться.
Из стены выскочило несколько гранитных блоков. Следом выпало еще с десяток ослабевших, но остальные держались прочно.
– Это наш вход, – произнесла Куро.
– Будьте осторожны, – сказал я ей. – Кто знает, где еще может обвалиться стена.
Пока оседала пыль, моя жена что-то бормотала, одновременно гордясь собой и досадуя на то, что не все пошло по плану.
Отругав двух ближайших Взятых, она повернулась ко мне:
– Милый, ты не знаешь, где дети?
– Ты же вроде их работать послала.
– Посылала. Но им давно пора вернуться. Ладно, пойдем посмотрим, что внутри.
Она сказала еще что-то Шепот. Та недовольно кивнула.
Шепот созвала остальных Взятых и дала им указания. Колдуны отправились собирать солдат.
Творилась какая-то чепуха, но я молчал. Не время для болтовни. Костоправу надо помалкивать и все записывать, прежде чем ему изменит память.
Подниматься нужно было по неровно выложенным и чересчур высоким гранитным ступеням. Мы добрались до пролома, от которого до настоящего входа было еще футов сорок вверх. У меня уже ныли лодыжки. Вне всякого сомнения, замок был построен и сохранялся в целости с помощью колдовства.
Я пережил подъем, закончив его четвертым. Несмотря на боль, не преминул насладиться видом симпатичных полукружий перед собой. И вовсе не испытывал из-за этого стыда.
Сами виноваты. Их никто не заставлял быть такими соблазнительными.
Сестры и шлюхи.

Ненаглядный Шин и Благословенная Баку куда-то подевались. Анко тоже давно не показывался на глаза. Я подозревал, что внутри этой каменной громады тысячи теней; в некоторые из них поместили глиняные сосуды. Перо и Бывалый летали вокруг крепости, провоцируя ее жителей и одновременно отвлекая их.
Остальные Взятые ждали вместе с выстроившимся войском.
Снаружи барьера находился только Хромой. Он кружил на большой высоте.
Озорной Дождь остановилась у пролома и заглянула внутрь. С моего места была видна лишь тьма.
Сверху раздался голос Светлячка:
– Мама, входи, ворота открыты. Мы уже со всем разобрались.
– Опять карабкаться, – проворчал я.
Озорной Дождь усмехнулась:
– Милый, тебе полезно упражняться. Ищи во всем светлое, глядишь, не придется блуждать в потемках. – Она поднялась на несколько ступеней, обернулась. – Может, поменяешься местами с Куро и Широ, чтобы они тебя толкали?
– Я еще не настолько устал.
Главные крепостные ворота были десяти футов в высоту и пяти в ширину. Одновременно они служили подъемным мостом, ложившимся на сухой ров восьмифутовой ширины. Падать отсюда будет высоко. Башню у моста, к которой подходила лестница, поместили весьма грамотно, но, судя по всему, она не служила оборонительным укреплением.
Тот, кто создал эту крепость, явно не ожидал, что ее придется защищать от реальных врагов. Плод чьего-то богатого воображения, она лишь по случайности оказалась почти неприступной.
Светлячок изнывала от нетерпения, все переминалась с ноги на ногу, пока ждала нас.
– Я пойду первой, – сказала Озорной Дождь.
За ее спиной Куро и Широ тоже принялись переминаться, будто хотели в туалет. Девушкам вовсе не хотелось входить в крепость, но они считали, что должны это сделать, что в этом их предназначение.
Светлячок подбежала ко мне. Мы замыкали группу. Девочка схватила меня за руку, дрожа, как мне показалось, вовсе не от нетерпения.
Озорной Дождь подозвала Перо, а затем обратилась к нам:
– Мне кое-что пришло в голову. Надо проверить. Подождите минутку.
Перо подогнала ковер к мосту. Озорной Дождь взошла на него. Они взмыли и медленно обогнули крепость.
Я думал, Озорной Дождь просто хотела раздать новые распоряжения.
Вернув мою жену, Перо спустилась вниз, к солдатам и остальным Взятым. Те начали отход.
Почему бы не подождать, пока мы снимем магический барьер?
А, ясно. Озорной Дождь решила его не убирать.
Эх, вашу мамашу! Опять ползти в потемках по вонючей грязи.
Не зря я жаловался на жизнь.
– Придется возвращаться тем же путем, – подтвердила мои опасения Светлячок.
– Дочка, за дурака меня держишь? Твой старый папаша не рожден гулять по теням. В отличие от тебя.
– Да, тебя не проведешь. И все же не надо так драматизировать.
– А кто этим будет заниматься, если не я?
Впрочем, она была права.
Я брюзжал еще и потому, что терял внимание. Замечал все меньше вокруг себя.
Озорной Дождь уже целую вечность смотрела в проем. По ее юкате ползали непонятные фигуры. Татуировки на лице кружились. Извивались цветные пряди в волосах. Наконец она произнесла:
– За мной.
Понятно. Добравшись до желанной цели, она испугалась не меньше охотниц.
Сразу за воротами оказался склад, где хранились аккуратно уложенные вяленое мясо и овощи: лук, чеснок, картофель и репа. Хозяева даже не думали о возможной войне, руководствуясь в планировке исключительно своим удобством.
Внутри было светло. Не от факелов, не от магии. Источниками света служили голубоватые огоньки в настенных канделябрах. Я был не прочь взглянуть на них поближе, но Озорной Дождь не хотела терять времени.
– Эти огни здесь повсюду, – сказала Светлячок. – Они странные. Не гаснут и не пахнут маслом или жиром.
Мы отстали. Я прошептал:
– Тебе не кажется, что мама волнуется?
– Еще как. Она до смерти напугана. Не знаю почему. Может, так и должно быть.
– Что значит «должно быть»?
– Здесь очень-очень-очень странно. Сам увидишь.

Там действительно было очень-очень-очень странно.
По дороге я вдруг понял, что Озорной Дождь знает, куда идти. Она, а не Баку вела нас. Мы покинули склад, поднялись по лестнице мимо пустых кухонь и оказались в помещении, которое в обычных замках называется парадным залом.
Мы стояли на платформе, на три фута возвышавшейся над полом, – непонятное архитектурное решение. Платформа была в форме полумесяца, двадцати футов шириной, и с каждой стороны имела ступеньки.
Когда мы с Баку подошли, Озорной Дождь уже двинулась вниз. Куро и Широ неотступно следовали за ней, держась за руки. Все трое были словно зачарованы.
Я их в этом не винил.
Парадный зал был освещен десятками бледно-голубых огоньков. Естественный свет проникал лишь сквозь редкие высокие окна.
Зал был невелик, приблизительно восемьдесят на пятьдесят футов. Почти без мебели. По обе стороны – ведущие наверх лестницы. Этажей здесь было много.
Самыми удивительными, необычными, странными оказались люди.
В зале их сгрудилось более сотни. Все они были очень-очень-очень… Ну, вы поняли.
Шин и вернувшийся в образ кота Анко рассадили их на полу и скамьях. Воскресители сразу бросались в глаза – это были мужчины, раненые и убитые. Трое, что пострадали меньше других, в ужасе таращились на нас.
Светлячок прошептала на теллекурре:
– Поняли, что пробил их час.
Похоже на цитату. Я решил не придавать этому значения. Куда удивительнее было то, что я понял сказанное ею.
Я насчитал девятерых мужчин, восемь из которых точно были воскресителями. Остальные – женщины. Много женщин, и все, кроме двух, – точные разновозрастные копии Озорного Дождя. Некоторые – старше Куро и Широ, некоторые – совсем младенцы. Несколько старших девушек были беременны. Возможно, не только они.
В отличие от Отряда, воскресители с ними не церемонились.
Я почувствовал, как моя жена впадает в ярость.
Их час пробил. Воистину.
Теперь понятно, почему охотницы так себя вели, когда мы впервые облетели крепость. Здесь живут сотни их сестер.
Я подозревал, что старших вернули сюда после того, как Отряд начал облаву на Тидэс Эльб.
На нас таращились сотни глаз.
Вокруг Озорного Дождя плясали тени, похожие не те, что отбрасывает пламя свечи. Звезды покрыли всю поверхность ее юкаты, каждую складочку. Татуировки напоминали змеиный клубок.
Все девочки смотрели разинув рот. Ошеломленные. Недоумевающие.
Но я не почувствовал в них ни малейшего страха.
Отличались только две девушки в облике Тидэс Эльбы. Одна – взрослая, другая – ровесница Куро и Широ. А может, и не ровесница. Различие было скорее эфемерным, чем конкретным. Между ними стоял сгорбленный старик, похожий на них, только смуглее и костлявее.
Если не считать дыхания и шарканья ног, в зале царила тишина. Ни у кого не находилось слов. Пауза тянулась и тянулась: каждый ждал, что будет дальше.
Человек-гриб уподобился статуе. Ему хотелось, чтобы его не замечали. Хотелось получше запечатлеть все в памяти, чтобы хватило времени записать, когда будут доступны бумага и чернила.
Вдруг старшая Тидэс Эльба переменилась. От угрюмого безразличия не осталось и следа; она выпрямилась и сосредоточилась, глядя на Озорной Дождь. Ее губы растянулись в широкой улыбке.
– Конеко! – вскрикнула она. – Ты вернулась! Ты наконец вернулась!
Она бросилась к нам.
Точнее, к Озорному Дождю.
Озорной Дождь спустилась с платформы на пол и крепко обняла старую, дряхлую девушку-подростка:
– Лаисса! Лаисса! Да, я вернулась! Спустя столько лет!
Они как будто принялись пританцовывать, не двигая при этом ногами.
Рыжеволосая девушка сказала:
– Котенок, Папа умер. Я так плакала. Вон тот мужчина – мой сын Бесценный Жемчуг. Плохие люди заставляли нас делать новых меня и тебя.
– Теперь все позади, Лаисса. Ты в безопасности. Никто тебя не обидит.
Они говорили на теллекурре, но я понимал каждое слово. Что со мной случилось? Почему? Вряд ли это навсегда. Я жалел, что не взял с собой пера и бумаги, ведь на моих глазах происходило то, чего моя жена не позволит запомнить, пусть ей и хотелось, чтобы я все это увидел.
Где-то, каким-то образом одна женщина использовала одного мужчину, чтобы обосновать то, во что ни он, ни она не верили до конца. И это «где-то» было прямо здесь, посреди невероятной крепости.
– Светлячок, ты понимаешь, что происходит?
– Не совсем. Мама не только от тебя многое скрывает. От нас тоже. Но кажется, это ее сестра.
– Правда? Сестра, которая провела в заточении сотни лет, в то время как Озорному Дождю не исполнилось еще и двадцати одного?
Нет. Подождите-ка. Не ей, а Тидэс Эльбе… или нет?
Светлячок жалась ко мне, как будто моя рука была для нее спасительной соломинкой, и тихо плакала. Она прошептала на теллекурре что-то вроде:
– Скоро наступит конец.
К нам подошли костлявый старик с младшей девушкой. Старшая Тидэс Эльба повторила:
– Это мой сын. Когда ты сбежала, он только родился.
– Я помню. Похож на Папу.
Старик поклонился:
– Тетушка Конеко. Мама рассказывала о тебе много хорошего, когда была в светлом уме.
Его мать добавила:
– Котенок, я многое забываю. Могу даже себя на годы потерять. Вероятно, очень скоро я снова все забуду.
– Папа опоздал с ее лечением, – сказал старик по имени Бесценный Жемчуг.
– Котенок, я снова потерянная душа. Как в тот день, когда ты пришла в наш старый дом…
Лаисса замерла. Наморщила лоб, как будто упустила мысль. Но в следующий миг ее лицо прояснилось.
– Котенок! Я вспомнила! Как ты пришла в наш старый дом. Как Папа улетел в бурю… Он написал об этом в дневнике, но я все равно забыла. А теперь вспомнила!
Эта девушка, как и все остальные, носила грубое домотканое платье. Поверх длинной, до пола, коричневой юбки – кожаный фартук с карманом.
– Конеко! Твои кольца! Я сохранила их для тебя, но только сейчас об этом вспомнила! Я всегда ими дорожила, даже когда ничего не соображала. И никак не могла понять почему.
Бесценный добавил:
– Мама всегда вдохновляется, как только у нее проясняется в голове. Хочет успеть как можно больше за короткое время. Она сможет оставаться собой дольше, если не будет слишком волноваться.
Выглядел он опечаленным.
Я лишь мельком увидел черные и серебристые кольца, которые Озорной Дождь спрятала под юкату. Ей не понравилось, что я успел их заметить.
Кольца были уродливыми. Я где-то видел похожие, но забыл где.
Светлячок сжала мою руку до боли. Пока все мое внимание было приковано к жене и ее сестре, к нам присоединились Анко с Ненаглядным Шином. Кот терся у моих ног, будто хотел сделать мне подножку. Шин встал справа от меня.
Щеки моей дочери были мокрыми от слез. Мой сын мрачно оглядывал зал, сдерживая эмоции.
У меня появилось предчувствие чего-то неотвратимого.
Несмотря на это, я наблюдал за темноволосыми девочками и девушками с грустными глазами. Некоторые держали на руках младенцев, и те все до одного, подозревал я, тоже были девочками.
Да. На миг мне хотелось восторжествовать. Мы победили. Портал Теней навсегда останется наглухо закрыт… если только в одном из этих животов сейчас не кроется мальчик.
Но и с этим мы теперь можем справиться, разве нет?
– Папа, я тебя люблю, – прошептала Светлячок. – Очень-очень-очень. Шин тоже, хоть он и молчит. Прости нас. И маму тоже. Ей жаль, но чему быть, того не миновать.
Она вцепилась в меня еще крепче.
Я опустил взгляд на Шина. Мальчик тоже разревелся.
Озорной Дождь повернулась ко мне вполоборота, посмотрела в глаза. Ее татуировки переплелись.
– Лаисса, это мой любимый муж.
И она произнесла имя, которым я не пользовался еще с тех времен, когда знать не знал никого из ей подобных. С тех времен, когда единственными женщинами в моей жизни были сестры.
Имя, которого не знал никто в Отряде, включая самого Капитана.

Эпилог. Наши дни: Костоправ в головокружительном мраке

Тьма рассеивалась. Я слышал голоса, доносившиеся как будто из-под воды. Говорили обо мне. Избранник смерти, я шагнул к ней, но в последний момент вырвался из ее объятий и приполз назад, в мир живых. Каков хитрец!
Мой разум обретал прежнюю глубину. Я пытался вспомнить былые сны. Они ускользнули от меня, все до единого. Сохранилась лишь непреходящая грусть и смутное воспоминание о плачущей девочке. Я не знал, почему она плакала, но в глубине души чувствовал, что это крайне важное событие. Восстанавливаясь, я каждый день приходил в тупик, гадая, кем же была эта девочка.
Вроде там были еще мальчик и кот, но их я совершенно не помнил. Никто из товарищей не мог мне помочь. Начиная с командиров и заканчивая рядовыми, все мужчины и женщины в Отряде имели серьезные проблемы с памятью.
Сны. Точнее, кошмары. Все видели яркие, живые сны, которых не могли вспомнить по пробуждении.
Я попросил Гоблина, Одноглазого и Молчуна исследовать этот феномен. У них ничего не вышло. Их тоже на каждом шагу подводила память.
Нас всех одолело какое-то заразное слабоумие.

– Я сделал все, что в моих силах, – сказал Эдмус Черный. – Ты готов к путешествию, но на меня не рассчитывай. Если бы Отряд остался, я бы с тобой еще поработал. Ты мне нравишься, но из Алоэ я не уеду.
– Понимаю.
Я не понимал. Ни это, ни что бы то ни было еще. Я сходил с ума. Очнулся среди ночи в слезах, спасаясь от снов настолько реальных, что ощущались запахи и вкусы. Должно быть, когда-то они и правда были реальны, пусть я и не нашел в Анналах ничего, что подкрепляло бы мои предположения.
Выйдя на улицу, я прогулялся мимо построек, предназначение которых никто не мог объяснить. Даже строители не знали, для чего мы их нанимали. Зачем нам понадобился женский барак на сотню коек, когда в Отряде всего девять женщин, почти все солдатские жены? Моя заклятая соперница Чиба Винь Нвинн недоумевала даже больше моего. Она не сомневалась, что ей промыли мозги. Ей казалось, что совсем недавно этот барак был полон девиц.
Теперь в Отряде служат почти девятьсот человек. Все, кто присоединился более года назад, мучаются смутными мимолетными воспоминаниями… Все, от Старика до местного парнишки Гурдлифа Баюна, пристают ко мне с требованием рассказать хоть что-нибудь о том времени, которое выпало из памяти, но я не в силах помочь. Моя память еще хуже. И Анналы, которые могли что-то прояснить, исчезли, как будто их и не было.
Старик, Лейтенант, Леденец – неглупые ребята. Умеют подмечать то, что не бросается в глаза другим. Но даже они ничего не понимают.
Полагаю, даже последний дурак пришел бы к выводу, что всему Черному Отряду жестоко и бесцеремонно стерли память.
Мы получили приказ о подготовке к операции, и наше начальство занялось приготовлениями. Отряд отправится в провинцию Клеймо, где возродилось повстанческое движение. В свободное от сборов время мы собираемся вместе и пытаемся сложить обрывки воспоминаний в целостную картину того, что мы пережили, того, что у нас украдено.
Нам удалось вспомнить с десяток людей, которые уже не служат в Отряде и которые при этом не попали к Землерою.
Во-первых, Озорной Дождь. Эту красотку почти никто не забыл. Моя навеки возлюбленная.
Во-вторых, Дохломух, он же Шоре Чодроз. Кажется, беглый Взятый, но я в этом сомневаюсь.
А еще Тидэс Эльба.
В снах ко мне приходят и другие имена: Анко, Ненаглядный Шин, Благословенная Баку, Конеко, Куронеко, Широнеко. Светлячок… Понятия не имею, кому они принадлежат. Людям? Местам? Вещам?
Как же хочется, чтобы это были люди, которых я когда-то любил.
Эти имена исчезают с моим пробуждением. Я держу у кровати перо, чернила и бумагу. Когда пишу, на глаза непременно наворачиваются слезы.
Никак не возьму в толк – почему.
Иногда я скучаю по коту, которого у меня никогда не было. И шарахаюсь от каждой тени, пусть и прекрасно знаю, что она никак не может мне навредить.

И вот я готов идти в Клеймо, абсолютно уверенный, что спятил. И что здравый рассудок мне уже вовсе не нужен.
Но тут в мое царство безумия вторгается Молчун.
– Костоправ, истину невозможно потерять. Даже твоим детям не уничтожить все копии… 
Молчун замирает, вдруг осознав, что я не понимаю, о чем он. Затем показывает:
– Даже я все забуду, но останутся те, кто не забудет никогда. 
Конечно. Сана.
Сана? Это чье-то имя. Но чье?
– Я запутался, – отвечаю я. – Меня одолевают расплывчатые сны о событиях, которых не могло быть. О людях, которых не могло существовать. Я забываю все, как только просыпаюсь. Единственное объяснение – я спятил.
По правде говоря, меня это ни капли не смущало.
– Это так , – ответил Молчун, – но не в том смысле, который привычен нам с тобой. 
Я помню, что он так ответил, но не помню, почему его мнение было для меня важным и зачем вообще он этим мнением со мной поделился.
Сам он давно забыл о нашей встрече, как и предсказывал.

У меня остался альбом, куда я записываю все обрывки воспоминаний. Извлекаю их, как костяные крошки из ран. Кое-что мне подсказывали солдаты, но это в прошлом. Почти все забыто ими начисто. Я и сам больше не вскакиваю с постели посреди ночи и не бросаюсь к тетради, чтобы увековечить в ней новое внезапное озарение.
Скоро все закончится.
Ощущение, будто я потерял что-то драгоценное, ослабевает с каждым днем.

Постскриптум. Век сумрачных дней

Вышеизложенная история пересказана по фрагментам рукописи, найденной в Алоэ спустя двадцать восемь лет после описываемых событий, когда город восстанавливался после разрушительного урагана. Наиболее полная рукопись найдена в сундуке, принадлежавшем Соре Зораб, незамужней дочери упомянутого в истории Маркега Зораба. По сообщениям очевидцев, Сора была беззаветно влюблена в одного из солдат Черного Отряда.
Показания Саны Анс, запомнившей абсолютно все, совпадают с записями Костоправа.
Отряд покинул Алоэ спустя год или два после захвата Призрачных Земель. Имперские войска оставили базу в Алоэ десятью годами позже, в ходе общего отступления на запад, вызванного междоусобными войнами Взятых.
Большинство историков сошлись во мнении, что в записях Костоправа правдиво описаны события, которым он был свидетелем, со скидкой на провалы в его памяти. Этот человек никогда не бывал уличен в намеренной лжи.
Однако все, что он почерпнул из посторонних источников, следует считать недостоверным. В частности, любые домыслы относительно семьи Сеньяк, независимо от источника, являются, выражаясь по-простому, чушью собачьей.
Никто из сестер Сеньяк не был описан с точностью. Ни одна не была названа истинным именем. Так, Лаисса не может быть Доротеей Сеньяк, ибо Доротеей почти наверняка была Взятая Душелов.
Многие историки так же скептически относятся к сюжету о воскрешении, полагая, что это лишь прикрытие; на самом же деле одна из сестер Сеньяк попросту сбежала с любовником.
Современные исследователи считают, что Бетдек из рукописи, предполагаемая Криденс Сеньяк, также известная под именами Котенок и Конеко, впоследствии стала Госпожой. Годы, проведенные в Призрачных Землях, повлияли на всю ее дальнейшую жизнь, наделив некогда ярого социопата базовой эмпатией и подобием совести, что в будущем заставляло ее совершать неожиданные поступки и жертвовать личными амбициями в угоду благополучию мира.
В рукописи содержится и несколько других удивительных фактов. Педофильские наклонности Властелина принято было считать злой выдумкой его ненавистников. Кроме того, информация о том, что изначальные Десять Взятых, вероятно, были родственниками и представляли семью Сеньяк, позволила раскрыть несколько давних тайн.
События, описанные Костоправом, подтверждаются словами свидетелей, пусть и не всегда в точности. Взаимоотношения Черного Отряда с Хромым не описаны нигде, и единственным доказательством может считаться упоминаемая Костоправом копия имперского указа, найденная среди бумаг Соры Зораб.
Ныне живущие свидетели Эдмус Черный, Гурдлиф Баюн и Сана Анс убеждены, что все рассказы о Хромом достоверны.
Тем не менее все трое соглашаются, что Костоправ имел склонность приукрашивать события и выставлять себя, несмотря на склонность к самоуничижению, в качестве фигуры более важной и героической, нежели он на самом деле являлся.
Основным предметом споров на сегодняшний день остается личность Озорного Дождя. Кем она была на самом деле?
Большинство историков считают, что это сама Госпожа. Отдельные настаивают, что это одна из первых девушек-копий, посланных в Башню, специально обученная роли Озорного Дождя. Труды Костоправа опровергают эту версию. В них говорится, что Озорной Дождь появилась в Алоэ прежде, чем были найдены и переправлены в Башню другие копии.
Ярые сторонники теории заговора возражают, указывая, что изначально под личиной Озорного Дождя действительно могла прятаться сама Госпожа, а в следующий раз это была уже другая девушка. Эта же девушка, руководившая операцией по зачистке Призрачных Земель, была гораздо более наивной, что подтверждается ее несомненной увлеченностью летописцем.
В то время бытовало мнение, что Госпожа теряет свою силу вне Башни. Это заблуждение почти наверняка плод злонамеренной дезинформации. В ходе битвы при Чарах и после нее Госпожа покидала Башню и в сопровождении Костоправа вела поиски своей сестры Душелов. Ни эта вылазка, ни последующее путешествие в Курганье не стоили ей ее колдовских способностей.
В этот раз Костоправ весьма поверхностно рассказывает о Взятых. Он упоминает Хромого, Шепот, Перо, Бывалого и Озорной Дождь, которая могла и не быть Взятой. Однако известно, что в боях за Призрачные Земли принимали участие еще по меньшей мере пятеро Взятых. Некоторые из них, как Шепот, Перо и Бывалый, могли быть колдунами-мятежниками, захваченными в плен при Чарах.
Из первоначальных Взятых лишь немногие пережили ту битву.
А кем же была Тидэс Эльба? Первая, подлинная, рыжеволосая Тидэс Эльба, которая исчезла из повествования так же быстро, как появилась, и которая никак не могла быть воплощением Озорного Дождя?
Очевидно, что та Тидэс Эльба не участвовала в покорении Призрачных Земель. Это имя не упоминается в известных документах империи Госпожи. Она будто сквозь землю провалилась. Возможно, как и все ее копии, она куда-то отправилась вместе с котом Анко и близнецами. Ни о ком из них с тех пор не слышали. Может быть, их сопровождал Теш Канючий Зоб. Он тоже исчез бесследно.
Полуразрушенная гранитная крепость все еще стоит. Поля вокруг давно пришли в негодность. Уже много лет там никто не живет.

Сохранившиеся сведения о позднем периоде империи сложно назвать достоверными. Это собрание домыслов, полученных из ненадежных письменных источников и историй, передававшихся из уст в уста. От массового ослабления памяти пострадал не только Черный Отряд. Просто по Отряду оно ударило сильнее. В Анналах, найденных после битвы у моста Королевы, нет ни слова о пребывании Отряда в Алоэ. Этот пробел в истории Отряда занимает почти четыре года.
Можно предположить, что кто-то в Башне счел некие подробности пребывания Отряда в Алоэ крайне опасными для себя и спрятал концы в воду.

Таким образом, изучив все известные свидетельства, исследователь вправе выдвинуть собственные версии происшедшего.